Это вариант наиболее вероятный, ну и вызывающий возмущение своим хамством. Которое ни на кого не вывалишь: за претензии в стиле «какого хрена меня не предупредили⁈» можно получить по шеям. Возможно, даже больно. У Спаты не заржавеет. Это не Его Высокомордие, который на такое вот выступление может и кривомордием обойтись.

Далее следует вариант менее вероятный, но также вполне возможный. Меня на самом деле бросили, специально не заморочившись с отправлением сигнала на часы. И это… а вот что самое смешное, возможно, это неплохо. Ну, с учётом Писоока, который, несмотря на свою «дико западную» вольницу в смеси с гангстерско-профсоюзной «чикагщиной», мне понравился. Да и без учёта: если подумать, на Обсерваторе я был ни пришей Фаччиле доброжелательную морду. Реально, хрен пойми кто: ни места на вахте, ни чётко очерченных задач, ни черта. «Сантитар» для охраны Дельфины с тяжёлым шаромётом в руках и обязанностью подтаскивания пострадавших к медблоку, с чем и роботы прекрасно справятся? Крутильщик гаек и чистильщик рыбы?

В общем фигня, на хрен не нужная, будем честны. То есть понятно, конечно, что я — молодец и всем помогал по мере сил и умений. Но с меня этого никто и не требовал, между прочим! Так что, Обсерватор вообще и его экипаж в частности, моего отсутствия не особо-то и заметят. При этом, служба там, конечно, денежная. Но подневольная, вынуждающая на регулярной основе любоваться Его Высокомордием, да ещё и естественные порывы, вызываемые лицезрением его капитанства, смирять. Этак и до психоза дослужиться можно, на минуточку.

Не говоря о том, что Обсерватор у нас — немного военный корабль. И немного, то бишь, на регулярной основе, участвует, как это ни удивительно, в боях. И гробануться на нём, вообще-то, можно в любой момент, причём не по своей вине, и чёрта с два что с этим сделаешь!

А сейчас у меня имеется личная свобода, полное отсутствие необходимости участвовать в мордобоях за интересы посторонних для меня личностей и государств… ну и около тысячи золотых приятного, и весьма воодушевляющего довеска. То есть, то, что в первое время после попойки казалось недостатком, на самом деле оказалось вполне себе достоинством, и немалым. На Обсерваторе же остался лишь пяток бутылок лимончелло, да равное им количество золотых, причём мелочью. А тысяча — это, конечно, не богатство, но вполне пристойные деньги, и на Писооке — с ощутимо большей покупательной способностью, чем в том же Эриксе.

Заново оценив произошедшее, я немного притушил своё полыхание: а то таким макаром начну радоваться, что отделался от Обсерватора, а он где-нибудь за башней стоит, с расхаживающим по мостику, злобно потирающим ручонки Фачилле, корчащим очередную высокомордию.