— Колина работа, — сказала она.
Пальцы перешли на край, на рельеф, такой же, как у чашки, из которой она только что пила.
— Моя. Шестая, — узнала Клавдия Семёновна.
Чашка стояла на своём блюдце так, будто никуда и не уходила.
— Правильно, что в руки принесли, — одобрила она, не убирая пальцев. — Скажи вы мне по телефону «чашка с хомутиком», я бы не поверила. Мало ли на свете хомутиков.
Я так и рассчитывал, когда нёс чашку сам.
— Откуда она у вас? — спросила Клавдия Семёновна.
— С Эльмаша, — ответил я. — Кирпичная пятиэтажка в двух кварталах от вас, третий этаж, однокомнатная.
— Вахрушева квартира, — назвала она сразу. — Аркадия Матвеевича.
— Хозяин умер, — сказал я прямо. — На этой неделе квартиру разбирали.
Клавдия Семёновна вынула чашку из ряда, вернулась с ней к столу и села, не разжимая ладоней.
— А я думала, ноги не носят, — проговорила она сухо. — С Колиных поминок ни разу не зашёл.
Дальше она рассказывала сама, коротко и без слёз, как старые люди говорят о покойниках.
— Колин сослуживец, с завода, — начала Клавдия Семёновна. — Жену схоронил и стал к нам ходить, по субботам. Двенадцать лет ходил. Кофе не пил, у него давление, ему чай. Выпьет, чашку отставит — и пошёл. Жена за ним всю жизнь мыла, потом я. Белоручка.
«Белоручку» она сказала сердито, по-домашнему, словно Вахрушев был жив и стоял в прихожей. Двенадцать лет человек сидел у неё за этим столом, а весть о его смерти ей принёс чужой.
Пальцы её лежали на хомутике, а я думал о ремонте. Клеем чинят, чтобы чашка стояла на полке, хомутом — чтобы из неё пили. И нашлась она почему-то у Вахрушева.
— А ручку кто отбил? — спросил я.
— Я и отбила, — призналась Клавдия Семёновна. — Мыла за ним, ручка у меня в пальцах и осталась. Коля чашку забрал и посадил ручку на хомут. Заклёпки поставил гладкими головками к пальцам, чтобы не царапали. А в следующую субботу налил Вахрушеву кофе. В неё самую.
— С его давлением? — уточнил я.
— Я Коле то же самое, — вспомнила она. — Один раз, мол, стерпит. Тот выпил, и Коля ему чашку отдал. Своя, говорит, — сам и мой. Лев Германович, как всегда, в прихожей стоял, всё видел.
— И мыл? — спросил я.
— С той субботы — сам. Я думала, стыдно стало. Коле скажу, а он смеётся. — Клавдия Семёновна вдруг коротко рассмеялась. — Это ж он его через кофе воспитывал. И Кузю туда же. Педагог!
— А Лев Германович Вахрушева потом не расспрашивал? — поинтересовался я.
— В другую субботу взялся, — ответила Клавдия Семёновна. — Что у вас, говорит, Аркадий Матвеевич, дома интересного? Ничего такого, отвечает, у меня нет.