Поставив тарелку, мама вытерла глаза полотенцем и потянулась к «Зениту»:
— Дай-ка щёлкну тебя с пирожками, какой ты у меня…
Она ухватилась за камеру, и палец у неё лёг точнёхонько на спуск.
— Плёнки нет, мам. — Я мягко вынул камеру у неё из рук, пока она не нажала.
— Так я понарошку щёлкну, — возразила мама.
— Понарошку тоже нельзя. Затвор старый, щёлкнешь — и камере конец. — Тут я слукавил. «Нельзя» было правдой, только конец грозил не камере, а силе в ней.
— Отец тоже никому щёлкать не давал. — Обиды маме хватило на три секунды. — Вы с ним одинаковые.
— Я его заберу, мам. — Я убрал «Зенит» в футляр.
— Бери, — кивнула мама. — Он твой. Отец так и говорил.
Весь обед я смотрел на сервант глазами оценщика. А с «Зенитом» в руке меня взяло любопытство, что у мамы спит, и я посмотрел иначе — не в видоискатель, а «Издали». Над «Мадонной» плашки не было, над Дюма тоже. Зато одна ваза наверху, среди хрусталя, спала, и плашка над ней висела бледная, будто стёртая ластиком.
Плашка подождёт, решил я. Начнёшь с написанного, и потом ищешь в вещи одни подтверждения, а я сначала разглядел саму вазу.
Высокая, сантиметров тридцать, из свинцового хрусталя, со шлифовкой «мельница» — косые грани лопастями по всему боку, а под самым краем гладкий поясок в два пальца шириной. Советская, конца восьмидесятых. К девяносто девятому таких уже не делали, и заводы раздавали остатки со складов вместо денег. Ваза была отцовская, из тех самых коробок, по ней он и щёлкал ногтем.
И только тогда я прочитал плашку.
Предмет: ваза хрустальная.
Свойства предмета
Что делает: налей воды и назови работу — вода встанет до черты недоплаченного.
Зарок: мерить только своих.
Вторая цена: 25 очков.
Именной курс: 70 очков.
Прочитал два раза, а на третий застрял на строке «до черты недоплаченного». Двадцать семь лет ваза простояла на полке и знала до сантиметра, сколько отцу недодали. Только никто её об этом не спрашивал.
Хризантемы мама уже поставила в трёхлитровую банку на подоконнике, и лучшего повода налить в вазу воды без лишних объяснений я бы нарочно не придумал.
— Мам, поставь цветы в папину вазу. Вон в ту, высокую. — Я показал на верхнюю полку.
— В эту? — Мама глянула на меня так, будто я предложил сварить суп в хрустальной ладье. — Она для красоты, не для цветов.
— Для красоты с цветами красивее, — возразил я.
Думала мама недолго, вздыхала дольше, но вазу с полки сняла обеими руками. Прижала её к себе и осторожно, чтобы не плеснуть на «Хельгу», налила воды из кувшина до половины, а кувшин отставила.
— Мам, а ты помнишь, откуда она? — Ответ я знал и сам, но пусть лучше скажет мама.