— Та самая, мам, — заверил я. — Она ещё кое-что умеет.
Мама переставила цветы в банку, сходила с вазой на кухню вылить воду, вернулась и налила из кувшина свежей, до половины. Вазу она поставила на стол, рядом с блюдом пирожков.
— Теперь скажи «Заслуга сына — нашёл подпись мастера под циферблатом», — попросил я.
— Ты мне хоть объясни, это мы кого вызываем? — Мама с подозрением оглядела вазу.
— Скажи, — повторил я. — Сама увидишь.
— Ладно уж, ради тебя. — Мама положила ладони на хрустальные бока. — Заслуга моего сына — нашёл подпись мастера под циферблатом. Ту, из телевизора.
Вода поднялась сразу. Прошла «мельницу», добралась до нижнего края пояска, до той черты, где встала за папину работу, и пошла дальше.
Мама отдёрнула руки и вскрикнула:
— Максим!
Вазу-то я за основание придержал, а воду чем придержишь? Она уже выгнулась горбом над краем, дрогнула и хлынула на стол. По клеёнке побежали широкие ручьи, один подтёк под блюдо, салфетка потемнела, и нижний пирожок размок.
Я поднял блюдо, мама схватила полотенце, и несколько секунд мы спасали обед, а ваза стояла посреди лужи, полная до самых зубцов.
— Она сама? — Мама покосилась на кувшин и сунула палец в вазу. Вода перелилась ещё раз.
— Сама, — объяснил я. — Она мерит, сколько за работу недоплатили, мам. Папину ты назвала — встала до пояска. Мою — вот.
Мама выдернула из-под блюда мокрую салфетку и прижала полотенце к луже, но вытирать не стала.
— Значит, нашёл ты ту подпись, — сказала мама. — А всё получил Гладких.
— Да, я нашёл, — подтвердил я.
По телевизору бодро заговорили о погоде. Мама повернулась к нему так сердито, будто прогноз составлял лично Гладких, и щёлкнула пультом.
— А я тебя к нему мириться отправляю. — Она выжала полотенце в пустую миску. — Хорош учитель. Чему научил-то? Чужое брать?
И у меня от её голоса расправились плечи. Наконец-то, чёрт побери, мы говорили об одном и том же человеке.
Мама подцепила двумя пальцами размокший пирожок и вздохнула:
— И этот утопил. Тоже благодаря Станиславу Игоревичу. Начальник московский, а убытки у меня на столе.
Смеяться над утопленником грех, но я не удержался. Мама тоже фыркнула и тут же ткнула в меня мокрым полотенцем:
— Погоди. А ты с ним потом виделся?
— Через месяц, на выставке, — ответил я. — Руки пожимали друг другу.
— С этим вором⁈ — Мама шлёпнула мокрым полотенцем по столу. — Больше не протягивай.
— Не протяну. — Обещание это далось мне легче лёгкого. — Теперь его очередь.
— Вот и правильно. — Мама села, от греха подальше отодвинула вазу и кивнула мне на стул напротив. — Рассказывай. С самого начала.