* * *
Мама видела меня из окна и открыла раньше, чем я позвонил.
— Это с чего цветы? — Мама уставилась на хризантемы, будто я принёс повестку в суд. — Ты женишься?
— Просто так, — ответил я.
— Просто так цветы не дарят. Просто так картошку приносят. — Она забрала букет, сунула мне тапки и перекинула полотенце через плечо. — Руки мой. Там пирожки с капустой и с печёнкой, с печёнкой ещё тёплые. Ты похудел. Оценщик, а похудел. Чайник-то у вас там в комиссионке хоть есть?
Чайник у нас был, и ещё «Бирюса», которая гудит на всё, что ей не нравится. Я вымыл руки и сел за стол напротив серванта.
— Зоя Михайловна с третьего про шубу спрашивала. — Мама подложила мне второй пирожок, хотя я не доел первый. — Норка, говорит, итальянская. Сын, говорю, посмотрит. И Валя из соседнего подъезда просила брошь от свекрови посмотреть. И Нина Фёдоровна — иконку.
— Мам, я не по шубам, — возразил я.
— Ты по всему, — заявила мама. — Я им так и сказала. Полподъезда на тебя записала. Бесплатно, конечно. Свои же люди.
— Ладно, записывай, — сдался я. — Только шубы — последними.
Я жевал печёнку и разглядывал сервант. Он был из гэдээровской стенки «Хельга», полированный, с откидным баром, в котором у нас сроду не водилось ничего, кроме лекарств и документов на квартиру. В детстве на вещи за его стеклом я смотрел, как на чужую витрину. Теперь в опись просился и сам сервант.
«Мадонна» стояла на средней полке, тарелками на ребре. Перламутр, золотой обод, кавалеры с дамами в медальонах. В восьмидесятые такой сервиз был у всех, кто хотел жить как люди. Ниже в целости и сохранности стоял Дюма — «Королева Марго», «Три мушкетёра», «Граф Монте-Кристо» в двух томах. Читать его у нас никто не читал, его поставили «на хранение».
— Мам, сколько ты за Дюма макулатуры сдала? — спросил я.
— Двадцать килограммов за книжку! — Мама даже выпрямилась. — Я по всему подъезду газеты собирала, на тележке таскала. «Монте-Кристо» — это сорок килограммов, между прочим.
— Сейчас за том дают рублей сто пятьдесят, — прикинул я. — Если найдёшь, кому продать.
— Сто пятьдесят! — Мама всплеснула руками с полотенцем. — Да я одного «Труда» за восемьдесят пятый год тележку сдала!
— Зато не прогадала, — утешил я. — Двадцать кило газет сейчас и того не стоят.
Мама замахнулась на меня полотенцем и засмеялась.
А выше всех, в три ряда, как хор на школьной фотографии, стояли хрустальные вазы, салатники, ладьи для конфет и рюмки, которые доставали только на Новый год. Весь этот хор въехал в дом в девяносто девятом, в двух картонных коробках, вместо отцовской зарплаты. На «Авито» советская хрустальная ваза сейчас стоит рублей триста, и то если без сколов и продавец терпеливый. Бабушки до сих пор несут хрусталь к нам в комиссионку, как сберкнижку девяносто первого года, и получают примерно столько же — почти ничего.