Отец, пока был жив, щёлкал ногтем по краю вазы и говорил своё «Слышь, поёт. Деньги так не поют». Хотя с чем ему было сравнивать, если денег тогда не было вовсе.
* * *
«Зенит» в коричневом кожаном футляре лежал на шкафу, придавленный коробкой с ёлочными игрушками, и пришлось тащить табуретку.
— Шею сломаешь! — Мама придержала табуретку за ножку. — Оценщик, а на табуретку лезет.
Футляр пах кожей и пылью. «Зенит-Е» с «Гелиосом-44» весил как кирпич, таким, если что, и отбиться можно. Футляр родной, ремешок целый, в описи я написал бы редкое у нас слово «комплект». Отец его берёг. Терпение у меня кончилось ещё на табуретке, и, едва ступив на пол, я поднёс камеру к глазу и навёл на сервант.
И сразу, без всяких «через раз», сервант стал таким, каким его привезли из мебельного. Полировка без единой царапины, гладкая, как лёд на катке в первый день, а на ручках бара позолота, которая на самом деле облезла ещё при Горбачёве. Первым сдался глаз — заслезился, а позолота так и не облезла.
Телефон показывал мне такое через раз, и то мельком, а «Зенит» — сразу и сколько угодно. Какое тут сравнение, телефон ведь фотоаппарат только наполовину, а «Зенит» целиком, да ещё свой, отцовский, по нему отец учил меня наводить резкость.
Паспорт у посуды на донышке, и тарелку «Мадонны» я снял с полки и первым делом перевернул. Вместо клейма там было серое шершавое пятно размером с пятирублёвую монету.
— Мам, откуда сервиз? — спросил я.
— Люська продала, с пятого этажа, — вспомнила мама. — В восемьдесят шестом, за двести рублей, я на него полгода откладывала. «Мейсен»! Её Гена в Германии служил, оттуда и привёз.
— В Германии, — кивнул я. — Только фарфор там делал не один «Мейсен».
Я навёл «Зенит» на донышко, и шершавое пятно пропало. На его месте синело клеймо фарфорового завода из Тюрингии, да такое чёткое, что и лупы не надо. Мейсенскими скрещёнными мечами там даже не пахло, а под клеймом стояло по-английски «Made in GDR». Обод горел свежей позолотой, как с завода.
— Тюрингия, мам. — Я опустил камеру. — Такую «Мадонну» там на весь Союз гнали. Фарфор хороший, честный, только не «Мейсен». А клеймо наждачкой затёрли, вот, пощупай. Оно ж под глазурью, кобальтом, его так просто не сотрёшь, только с глазурью вместе, потому и шершаво. Чтоб за «Мейсен» сошло. С настоящего «Мейсена» клеймо никто стирать не станет — им хвастаются.
Мама провела пальцем по шершавому пятну, и лицо у неё прояснилось, как у человека, который сорок лет не мог решить кроссворд и вдруг понял, что там было «Ялта».
— Так я и знала, что Люська врала! — Она выхватила у меня тарелку, прижала к груди и захохотала. — Она и про зятя врала, что он в банке. А он в банке — охранником! Ой, Максим, я Зое расскажу, Зоя Люську с восемьдесят шестого не любит!