— Дальше уж сами. — Ветров протянул мне лист.
Просить снять книжку на телефон я не стал. Отцовское он отдал в той мере, в какой решил сам, и мне этого хватало. Три его строки лежали теперь у меня во внутреннем кармане, а «Ладья» о них даже не подозревала.
— Отец бы вас записал, Беляев, — заметил Ветров уже в дверях. — Без греха.
— Это вы меня ещё плохо знаете, — усмехнулся я.
Тянуть со звонком терпения не хватило, и Шуваловой Клавдии Семёновне я позвонил ещё с крыльца.
— Беляев? — узнала она по первому слову. — По телефону ничего не скажу, у нас аппарат спаренный, соседка снизу всё слушает. До двенадцати лежу, голова кружится. А в двенадцать ко мне участковая, давление мерить.
— Тогда буду в половине первого, Клавдия Семёновна, — пообещал я. — Как раз после давления.
* * *
До половины первого оставалось больше двух часов, и ждать мы поехали сразу на Шефскую. Заодно, думал я, посмотрю, не крутятся ли у Колиного подъезда люди «Ладьи». Жека встал в конце дома, где был расчищен снег. Я доел бутерброд, оставшийся со смены, и два часа продремал вполглаза. Караулили мы впустую, никто из «Ладьи» к подъезду так и не подошёл. Зато Жеке это сидение вышло боком, и спину ему скрутило так, что вылезать из машины он отказался наотрез.
— Я тут посижу, — простонал Жека, откидывая спинку. — Мне сегодня четвёртый этаж — как Эверест, только без шерпов.
На четвёртый я поднимался один. Дверь, обитая дерматином, открылась раньше, чем я успел позвонить.
— Левую ногу бережёте, Беляев, — сообщила Клавдия Семёновна вместо «здравствуйте». — Я вас ещё с третьего этажа по шагу узнала.
Левый ботинок Гриша обещал мне растянуть, да так и не растянул. Выходит, мой тесный ботинок служил вдове вместо глазка.
С прошлого раза на кухне ничего не поменялось. Та же плита «Лысьва», календарь так и висел на июле, а табуретка была по-прежнему одна. Табуретку хозяйка отдала мне, а сама осталась стоять у плиты.
— Кофе не предлагаю, — предупредила вдова. — С июля молоть некому. — И без всякого перехода добавила: — Вчера двое под дверью скрипели. Ботинки одинаковые, голоса одинаковые, «Клавдия Семёновна» — и то одинаково. Одного такого вежливого я уже пустила, на свою голову. Хватит. Коля бы и того не пустил.
Тем первым вежливым был Кирилл. При нём, да и при мне, она обронила, что Коля «на весь подъезд кофе молол». Больше она им ничего не дала, но хватило и этого, и в Колин подъезд они пришли не наугад. В своей копии книги старика Ветрова «Ладья», надо думать, прочла «видел трижды» и приехала искать троих там, где пили.