Ветров открыл мне в длинном кожаном фартуке, из нагрудного кармана торчали два шпателя и карандаш. Секундомер, которым он в прошлый раз отмерял мне час над отцовской книгой, висел на гвозде у двери, и по старой памяти я на него покосился. Ветров прошёл мимо и снимать не стал.
— Ночью я прочёл вашу запись, Беляев, — заговорил он, ещё не предложив мне сесть. — Прочёл свою фамилию в строке «Получатель». Сундук вы мне нашли полезный. А тринадцатого вы сказали, что хотите знать, кого кофемолка уже связала, раньше, чем её кофе выпьет кто-нибудь ещё. «Ладья» тех троих тоже ищет. Пусть ищет без меня. Отцовское знание пусть будет у того, кто для меня уже дважды сделал больше, чем был должен, а не у «Ладьи», которая в книге отца карандашом подсчитывала чужие беды.
— Только это обмен знанием, — уточнил Ветров. — Не продажа. И прежде чем рассказывать, я хочу договориться о долге.
Он вытер о фартук совершенно чистые руки. О долгах Ветрову, видно, говорилось труднее, чем о потолках.
— В ночь «Смены» «Ладья» давала двести тысяч, а вы продали мне за сто восемьдесят и двадцать тысяч из своей доли оставили мне, — напомнил он. — С тех пор эти двадцать тысяч за мной. Сколько вы засчитываете за три случая?
Списать весь долг я мог хоть сейчас, только Ветров принял бы такую щедрость за подачку, а за подачку всего не рассказывают. Потребовать вместо денег отцовские записи целиком было бы и того хуже, потому что отцовское не отдают, а чужого я не беру.
— Половину, Герман Львович, — назвал я. — Ваши три случая столько и стоят.
Спорить Ветров не стал даже из вежливости, а сразу полез за карандашом, развернул на верстаке сложенную смету и вывел на обороте столбик чертёжным почерком.
— Десять тысяч закрыты. Остальное за мной, — подвёл он черту. — Я записал. У нас в семье долги записывают.
Смета уехала в карман фартука, к шпателям. Вот такую бухгалтерию я люблю.
С крюка у двери Ветров снял чёрное драповое пальто. Драп добротный, а вот в плечах оно ему было широко.
— Отцовское. — Он перекинул пальто через руку. — Висит здесь с августа.
Во внутренний карман он полез бережно, как в чужой, и вынул записную книжку с ладонь, в клеёнчатой обложке, перетянутую аптечной резинкой.
— Большую книгу отец вёл для нашего Дома, а эту носил с собой и писал в ней, стоя в чужих прихожих. — Ветров снял резинку. — Вечерами переносил в большую, да не всё. В архив она не ходила. Я нашёл её после похорон, когда вешал сюда пальто. «Ладья» её не видела, и копии с неё нет.
Косой почерк я помнил по большой книге, а здесь на всю первую страницу им была выведена одна-единственная строка «Кофемолка Н. Ш. Коле сказал. Смеётся».