Но зачем им те, кто пил? Выпьет Гладких, и часы у него под лацканом, может, перестанут считать его враньё. Прикинул я это ещё в начале месяца, спускаясь от вдовы по этой самой лестнице.
Когда я видел его часы в последний раз, они отставали уже на сорок восемь минут. А в тридцатую ночь решается, чей будет Молоток, и весь вечер Гладких придётся говорить при зале за свой Дом. Двенадцать минут на такую ночь — курам на смех. Прижмут его вопросом, он и начнёт врать, а оставшиеся минуты потекут одна за другой. Колин кофе, может, и сменил бы часам зарок.
Только какой грех у Гладких, я знал лучше всех в городе, а что после такой чашки выйдет на плашке у его часов, не знал никто. Похоже, «Ладья» хочет сперва посмотреть, как кофе связал троих, и уж потом наливать своему. Догадка, не больше, и проверить её мне было нечем. Зато ничто не мешало мне опередить «Ладью», найти троих первым и посмотреть, что стало с их вещами.
Я положил на клеёнку лист Ветрова.
— Лев Германович записал троих ваших соседей, Клавдия Семёновна, — объяснил я. — Только вместо имён у него по одной букве, этаж да примета квартиры, а мне надо знать, кто это. Захочет кто вещь продать — продам за него честно, как Колину готовальню с циркулями.
Вслух я собирался читать только приметы, этаж, букву и вещь, а «было — стало» оставил себе. Мне нужны были люди. Колин кофе был гордостью всего подъезда, и что он натворил, старухе от меня знать было незачем. Пусть вспоминает своё, без подсказки, и если сойдётся с отцовской строкой, значит, верно.
— Ну, читайте, — поторопила вдова и придвинулась к столу, будто могла разглядеть лист.
— Первый этаж, у лавки, буква «Б». Платок пуховый, — прочёл я.
— Эта! — Клавдия Семёновна и думать не стала. — Эта с лавки знала, кто в подъезде с кем, почём и надолго ли. Первую зиму рта не раскрыла, мы всем подъездом решили, что оглохла, и при ней её же и обсуждали. Померла в девятнадцатом. Хоронить велела в платке. Мёрзнуть, говорит, не хочу, а болтать там всё равно не с кем.
Отцовского «стало» вдова не слышала, а сошлось как по линейке. Соседка в платке молчала, с ней платок и в землю лёг.
— Третий этаж, с балконом, буква «Г». Удочка, — продолжил я.
— Рыбак наш, — фыркнула вдова. — У соседа на балконе лыжи — и у него лыжи. Ни разу на них не встал. Лев Германович ему на площадке что-то сказал, а он ему — ты мне, говорит, ещё указывать будешь, куда глядеть? Что он там с удочкой сделал, не видела. А обломки, хвастал потом, в лунку спустил — не мне, мол, так никому. Помер в двадцать первом.
Удочка лежала на дне.