— А посмотреть, как его продавать будут, можно? — спросил он, отдавая мне бумагу.
— В ночь на тридцатое, на торгах, — ответил я. — Придёте со мной.
Карандашную строчку в Ларисиной тетрадке теперь можно было обвести ручкой.
Вот и пригодились мне Жека с Ромычем. Сундук они понесли вниз вдвоём, и Жека запыхтел уже на втором пролёте:
— Ромыч, а если я в него на ночь лягу, утром целым выйду?
— Ты в него не влезешь, — прокряхтел Ромыч снизу. — И сам себе ты не чужой.
Гараж нашёлся тут же во дворе, в ряду таких же. Сундук вошёл бы в него как раз, да застрял на железном порожке.
— Подсобите, а? — попросил Пестов Ветрова, который уже шёл к машине.
Ветров вернулся, подвёл ладонь под жестяной край и приподнял сундук. И над его рукой повисло «450». Весь Именной курс! Угадал! Только радоваться при Ветрове было нельзя, и лицо я удержал с трудом. Если сундук доживёт до тридцатой ночи, все четыреста пятьдесят очков лягут в строку Дома быта. Их за проведённый Большой лот пишут ведущему и его Дому, а не покупателю.
— Ну вот. — Пестов похлопал по крышке. — Хоть кому-то в этом переезде место нашлось.
Ветров отряхнул ладони, а рукав так и не тронул.
— И замок запишете, как сказали? — Ветров ещё раз оглянулся на сундук.
Сундук за ночь чинил сломанное, а Германа Львовича, похоже, всё ещё занимал неродной замок. Реставратор есть реставратор.
— Запишу, — заверил я. — Даже отвёртку упомяну.
— Отвёртку не надо, — после паузы возразил Ветров. — А замок запишите.
Жека отвёз меня от гаража домой. Я сварил пачку пельменей и проспал весь день.
* * *
В полночь я погасил лампу в витрине на Ильича, и в тёмном стекле проступил коридор. Дед Грачёв, которого Жека теперь возил к нам по ночам, прошёл со мной в приёмную и устроился на лавке у стены, свесив подбородок на грудь. Сундук остался в гараже у Пестова, и пришёл я налегке, с доверенностью Пестова да листом, который и так знал наизусть.
Запись Больших лотов кончалась следующей ночью, и очередь к столу Хранительницы тянулась до самой двери. Передо мной оказался парень из «Ладьи», с бородкой и толстой папкой, тот самый, что в мою вторую ночь снял с торгов шкатулку после одного моего вопроса. Свои лоты он уже записал и теперь, не отходя от стола, укладывал бумаги в папку. Из двух вежливых, что в субботу приходили к Шерстобитовой, один тоже был с бородкой. Но бородки у «Ладьи» все из одного барбершопа, и подписываться под опознанием, тот это или не тот, я бы не стал.
Я положил перед Хранительницей доверенность, и тут снова толкнулась «Амфибия». Через минуту кто-то войдёт, а кого объявляют часы, того встречаю я. С местом у стола, считай, можно было прощаться, очередь из вежливости ждать не станет. Доверенность я оставил Хранительнице читать и пошёл встречать.