— На чужой пластинке звук не слушают, Максим, — объяснил он вместо приветствия.
«Ригонду» я вкатил в подсобку на магазинной тележке, и на этот раз Гладких даже не привстал. Заднюю стенку радиолы я снял ещё до приезда Пермякова.
— Одно у неё правило, Венедикт Ильич, — предупредил я, пока он доставал пластинку из конверта. — Пока под неё танцуют, не выключать. Выключите посреди танца — потеряет силу.
— Я, Максим, слушать приехал, а не танцевать, — усмехнулся Пермяков и положил ладонь на лаковую крышку.
Над его рукой повисло «120». Опять полный Именной курс, второй за день! Да и кому ещё быть человеком «Ригонды», если не ему? Радиолы он собирает, и вечера в ресторане у него идут под старую музыку, как раньше.
Он опустил иглу. Из динамиков пошёл вальс, тёплый, ламповый, с лёгкой хрипотцой на басах. Пермяков постоял, закрыв глаза, на втором такте качнулся, на четвёртом сделал шаг, а на восьмом уже вёл между коробками даму, которой не было. Я только собрался сказать, что предупреждал, как правое плечо у меня само пошло вперёд, а левая нога за ним. Танцевать я не умею и на школьных дискотеках подпирал стенку. Стенка в подсобке тоже нашлась, но ноги пронесли меня мимо. Так мы и кружили, каждый со своей невидимой дамой, пока вальс не кончился, и мне, честное слово, было хорошо.
— Беляев! — крикнула из-за двери Лариса. — Вы мне там пол не проломите!
Пермяков опустился на коробку и промокнул лоб платком.
— Я так последний раз на своей свадьбе плясал, — выдохнул он. — Жена, правда, и то танцем не считает.
— Сколько просите, Максим? — спросил Пермяков, отдышавшись.
— Девяносто тысяч, как на ярлыке, — ответил я. Дороже ярлыка в рознице не продашь.
— Выше я бы и не потянул, — признался Пермяков. — У меня ресторан, а не нефтяная вышка. Но и ниже не прошу. Под такой вальс у меня весь зал из-за столов встанет.
Расплачиваться Пермяков вышел к кассе, при Гладких, и вернулся в подсобку хозяином радиолы. Отвёртку я до этой минуты не доставал, потому что, пока радиола числилась за «Ладьёй», о найденном пришлось бы говорить Гладких. Теперь я повёл ею по деталям того самого неродного блока, через который радиола ловит станции на УКВ. На конденсаторе у выхода, похожем на маленький бочонок, со второго касания в прозрачной ручке зажглась жёлтая точка.
— Что блок чужой, написано на ярлыке, — показал я. — А в блоке первым сгорит вот этот конденсатор.
Пермяков нагнулся с фонариком и хмыкнул.
— Этот бочонок я до пятницы сам поменяю, — пообещал он. — По пятницам у меня в зале танцы.
Пока я ставил на место заднюю стенку, Пермяков сам вынул зеркальце из коробки на столе и залюбовался эмалью. А вдруг и это его вещь? Над его рукой повисло «40». И Пермяков был человеком не для зеркальца.