— Лекарь ужинает! — Свекровь даже не повернула ко мне головы. — Пошла вон из зала, нищая, и не порти моим гостям аппетит своей девчонкой.
Двадцать человек за столом перестали жевать и посмотрели на меня. Я стояла в дверях парадного зала в сером платье со штопкой на локте, единственном, которое у меня осталось, и держалась за косяк, потому что не спала третью ночь и ноги меня уже плохо слушались.
— Госпожа Иммара, у Мии жар третью ночь. — Голос у меня задрожал при всех, и я ничего не могла с ним сделать. — Она уже не плачет. Она только дышит, часто-часто, и не узнаёт меня. Ей четыре года! Я прошу, чтобы мастер Тобиас поднялся к ней на четверть часа. Он же здесь, вот он сидит!
Лекарь сидел в конце стола и резал мясо. Утром он сказал мне на лестнице, что западное крыло числится у управляющего неоплаченным и что без десяти золотых вперёд он туда не пойдёт. У меня не было и одного. Сейчас он не поднял на меня глаз, положил кусок в рот и стал жевать.
— У человеческих детей вечно жар, — сказала свекровь и улыбнулась гостье, сидевшей рядом с моим мужем. — В девчонке кровь Варданов. Если кровь сильная, к утру встанет сама. А если слабая, значит, пошла в мать, и тут никакой лекарь не поможет.
За столом засмеялись. Мне стало жарко от стыда, потом холодно, и я посмотрела на мужа, потому что больше мне в этом зале просить было некого.
Рейнар сидел по правую руку от матери, румяный, красивый, в новом камзоле из винного бархата. Рядом с ним сидела женщина, которую я видела впервые: светлые волосы, голые плечи и платье точно в цвет его камзола. Он посмотрел на меня так, как смотрят на собаку, которая вошла в дом с грязными лапами.
— Мышка, ну не сейчас, — сказал он ласково. — Иди наверх. Я загляну после ужина.
— Ты говорил это вчера! И позавчера! Рейнар, это твоя дочь, она горит!
— Лиана. — Он перестал улыбаться. — Ты меня позоришь.
Гостья наклонилась к нему и спросила, не понижая голоса:
— Это и есть та самая? Которую вы взяли из лавки?
— Та самая, госпожа Селеста, — ответила за него свекровь. — Мой младший сын был молод и жалостлив. Привёл в дом купеческую дочь без рода и без гроша приданого. Пять лет мы её кормим и одеваем, а она ходит по дому и рассказывает слугам, что Варданы её обирают.
Мне хотелось провалиться сквозь каменный пол. Я чувствовала каждый взгляд на своей штопке, на красных от стирки руках, и знала, что надо уйти, пока я не разревелась при них. Но наверху, в крыле, где не топили с весны, лежала под моим плащом Мия, и уйти без лекаря я не могла.
— Я встану на колени, — сказала я. — Перед кем скажете. Только пусть он поднимется.