— В самом деле, шпионка! — удивился кругленький офицер, подойдя ближе. — Я думал: старуха врет! Как зовут? — спросил он Любу.

Люба промолчала. Она хорошо знала немецкий, но решила это скрыть.

— Позовем переводчика? — предложил кругленький желчному офицеру.

— Не трать время! — буркнул тот. — О чем с ней разговаривать?

— Вдруг есть и другие большевики?

— Старуха сказала, что нет. Мы убедились: она не врет.

— А что с этой? Передать СД?

— Зачем? Война через три недели кончится. Распорядись!

— Не жалко? — улыбнулся кругленький. — Такую красавицу!

— Брось свои шутки, Вернер! — поморщился желчный. — Типичная большевичка. Монголка… Сам знаешь: женщины в форме в армии советов — сплошь комиссары.

— На этой платье!

— Глянь, как стоит! Военная выправка… Не тяни! Помнишь приказ: обеспечить связью штаб группы? Я не хочу, чтоб в деревне, где развернут узел, обретались большевики. Только не делайте этого за углом: незачем мусорить. Пусть отведут подальше…

Люду вывели наружу. Конвойный велел ей стоять и что-то сказал другому солдату. Тот подошел к грузовику и снял прикрепленную к борту лопату. Лопату вручили Любе, конвойный стволом винтовки указал ей дорогу:

— Ком, комиссарен!

Люба шла, сжимая лопату в руках, конвойный топал следом, отстав на пару шагов. Люба понимала, куда и зачем ее ведут. Ей не было страшно, только горько. Не сумела, не смогла… Товарищи останутся без связи. Надо было ночью уйти! Дура! Правильно в районо сказали…

На выходе из села конвойного окликнули. Часовые. Их было двое, они стояли у мотоцикла, и, судя по их виду, скучали.

— Куда идешь, Густав? — крикнул один. — Да еще с девчонкой? Красавица! Одолжи камрадам на полчасика! Все равно расстреляешь.

— Дураки! — огрызнулся конвойный. Он не был расположен шутить. — Это большевичка! У нее рацию нашли.

— Какое нам дело? Пусть приласкает наших малышей! Они по такому соскучились.

— Бычки глупые, — хмыкнул Густав. — Она их вам оторвет! Или откусит… Фанатичка!

— Ты подержишь.

— Может, и штаны вам расстегнуть? — буркнул Густав и подтолкнул Любу в спину. — Ком!

Конвойный отвел ее за пригорок. Как догадалась Люба, назло часовым: чтобы не видели.

— Хальт! — скомандовал немец и знаками показал ей, чтоб копала.

Люба поплевала на ладони и принялась за работу. Разметила контуры будущей могилы, аккуратно сняла слой дерна и углубилась в жирную землю. Остро отточенный штык лопаты резал корни, как бритва. Копая, она поглядывала по сторонам. До опушки шагов пятьдесят — добежать не успеет. И десяти шагов не пробежит. По другим сторонам — чистое поле. Выход один… Она искоса глянула на немца. Тот держался настороже, не выпуская винтовку из рук. Люба сделала вид, что увлечена работой. Копала она споро — дело привычное. Вскоре углубилась по щиколотку, затем — по колено. Видя, что приговоренная не делает попытки сбежать, конвойный расслабился и подошел. Порывшись в кармане, достал сигареты, закурил. Сигарету он держал в левой руке, винтовку — в правой. «Бить надо слева, — поняла Люба, — как только опустит руку…» Он должен подойти, заглянуть в яму. Это так естественно: посмотреть, достаточна ли глубина…