Я собрался в хату топать, как рыжий ко мне повернулся:

— Поговорим?

Отчего же не поговорить, если собеседник умный?

— Ты чего удумал? На кой пацанов приволок? Стрельнут разок в немцев, а каратели село сожгут!

— Не жгут немцы села. Пока. На местных надеются в борьбе с коммунизмом.

Отмахнулся. Пришлось рассказать про то, что глаза у ребятишек горели, про то, что воевать им рано, но это им собственный пот должен показать, а не я. Про навыки лесной войны, что преподавал, умолчал.

Выслушал рыжий, успокоился.

— А я подумал: ковать подкрепление собрался. Из отделения партизанский отряд делать.

— Было бы из кого, сделал бы.

Глянул он исподлобья.

— Не наше дело — партизанить.

— Врага по-любому бить надо. Как получается, так и бить. Не так?

Пожал плечами.

— Может быть. Но мы по ту линию фронта будем воевать, а не здесь, при прекрасных хуторянках.

— Прекрасные радистки от хуторянок чем-то отличаются? По-другому устроены?

Ох, он вскипел! Покраснел весь, руки в кулаки сжались. Сам качается, слова подбирает. А сказать не может — по груди пятно красное расплылось. Смотрю, глаза стекленеют. Что ж мы за люди такие: чуть передышка — сразу собачиться?

Подхватил, а он ворот гимнастерки рвет, задыхается. С подоспевшим Климовичем затащили в дом, Любу, охающую, отогнали, до кровати донесли.

Пока бабы вокруг лейтенанта госбезопасности хлопотали, водой и молоком отпаивали да наново перевязывали, вышел на крыльцо. Курить хотелось.

Присел, задумался.

Это что ж получается? У меня тут кровник, из-за него я попал в прошлое. Он сестру убил, меня застрелил. Мне отомстить ему на судьбе написано. Раз сплоховал, Аллах второй шанс предоставил. А я его на руках ношу…

Ведь что думал? Застрелю-ка я рыжего в бою, когда кровь кипит. «Люгер» трофейный при себе для того ношу. Случится бой, суну ему ствол в лицо, шепну словечко и курок спущу. Типа шальная пуля прилетела. Коля не увидит и не услышит из-за грохота дизеля. Рыжий постоянно в открытом люке торчит, его и ранило из-за этого, — вполне возможный вариант. Разок даже я «Люгер» достал. Но, как и той ночью, когда со штыком к спящему крался, не смог. А сегодня и вовсе спасал его.

Обхватил подбородок, покачиваюсь на крыльце сидя.

Неправильно это. Чужой он мне. Все — чужие. И война эта, и русские, и немцы. Аля, вот, уже не чужая, а на остальных начхать! Должно так быть, но не получается. Будто держит кто или что.

Посмотрел на ладонь, сжал ее в кулак. Кто я сейчас? Паляница, тело которого я занял, или Ильяс, поклявшийся отомстить? Кто?

Давит меня к земле кисмет, судьба моя бестолковая, придавливает, руки-ноги вяжет. Может, Аллах такое испытание дал, чтоб понял я что-то? Осознал? Только вот что?