— Мой учитель считает, что… — она запнулась, но нашла в себе силы продолжить. — Он считает, что расхаты сродни бешеному хищнику. Они все равно умрут, но в агонии своей очистят землю от слабых и никчемных. Это — естественный процесс, в который ненужно вмешиваться.
Рекс сжимала кулаки, ее мелко трясло, а взгляд и лицо в этот момент куда больше намекали на безумие, чем когда она начала говорить о голоде.
— Бешеные хищники… Эту роль нам отдали? — медленно процедила она.
— Да, — подтвердила шиссаан. — Учитель не позволит вам выжить, чтобы вы не делали, и что бы ни предпринял архонт. Вы обречены.
Зажмурившаяся и дрожащая от гнева и бессилия расхатка закричала, не способная больше сдерживать внутри бешеный коктейль эмоций, состоявший из боли, ярости, гнева, отчаяния и многого другого.
Архонт лежал на неудобной кровати, покалывающей его спину плохо уложенным сеном, и, заложив руки за голову, бездумно смотрел в темноту потолка. Несмотря на поздний час и насыщенный событиями день сон не шел. Рекс лежала на второй кровати, не издавая ни единого звука. После вспышки эмоций она замолчала и ушла в себя, перестав реагировать на то, что происходило вокруг. Айау успокоила вбежавших в зал на крик расхатки лисадов и организовала комнату, в которую Калахар привел не сопротивлявшуюся чемпионку. Сама шиссаан разбудила Дагерона и осталась с ним, чтобы рассказать еще раз все и ему. Калахару было все равно — будет князь знать, что происходил, или нет, ситуация и его несколько выбила из колеи. Архонт не хотел просто смириться с положением дел, но и думать об этом не получалось. Пару раз он попытался заставить себя проанализировать ситуацию и попытаться найти выход, но вспоминал крик Рекс, ее отчаяние и ощутимую почти физически боль, и сам сваливался в это состояния отупленного безразличия и апатии. Слишком уж уверенными были слова Айау, настолько уверенными, что у архонта не получалось не верить в то, что ее учителю — дракону хватит сил, чтобы помешать любым попыткам Калахара или Рекс изменить ситуацию, и сама чемпионка в этом, похоже, была уверена еще больше него.
Странная ситуация. Мысль о том, что он, архонт, является не более чем марионеткой в чужом спектакле, не давала ему покоя. Именно она, вероятно, вгоняла его в меланхолию, потому что на какой-то миг, получив артефактное оружие, Калахар почувствовал себя… Может быть не всемогущим, но значимым, весомым, способным влиять на окружающих, способным подчинять их своей воле. И вот, то чувство реального могущества, такое сладкое и приятное, вмиг исчезло, развеявшись без остатка, и он вновь послушный инструмент чужой воли, неспособный ни на какие самостоятельные действия, и даже это оружие, что в некотором смысле дает ему возможности для маневра, принадлежит не ему. И он лежал на неудобной кровати, бездумно глядя в потолок, пытаясь заставить себя переключиться на решение проблемы, но вместо этого продолжал жалеть себя, пусть и понимал всю бессмысленность и бесполезность этих сожалений.