— Марфа, надобно мне, что бы ты присмотрела и за кухней, и за холопами. Все ли довольны, никто ли им ничего нашептывает. Да и чтобы мне в пищу чего не подсыпали.

— А ты, княже, веришь, что бабьи глаза острее дворецких? — хмыкнула Марфа.

— Твоим глазам верю, — серьезно посмотрел я на нее.

— Коли соглашусь, кто ж за хозяйством присмотрит? — всплеснула она руками.

— Ты справишься, да и Прокоп с Богданом не всегда на службе. Да и прикупить холопов сможете, уж не обижу, — посмотрел я на обоих.

Она кивнула, будто ожидала этого. В ее взгляде читалась смесь любопытства и страха перед новым.

— А к Илье как подступаться? — спросила Марфа. — Нешто прямо сказать: «Князь бабе больше верит»?

Я усмехнулся, вставая.

— Скажем, что прислана помогать ему. Истинную причину знаем лишь мы трое. Да и Афоньку, жену Тарая, к себе в помощь возьмешь, уж вдвоем сладите, — хмыкнул я.

— Ну, коли так, — не совсем уверенно протянула Марфа.

— Так, именно так! К вечерне приходите, поснедаем уже у меня. Да и Ильей тебя покажу.

— Спасибо, Андрюша, — вдруг протянула Марфа и, поднявшись, обняла меня.

Я же лишь улыбнулся, приятно было.

Покинув дом Прокопа, я оглядел заснеженную улицу, праздно шатающего народа почти не было.

— Дядюшка, а не прогуляться ли нам до кузнецов? — предложил я.

— Коли надо, можно и прогуляться, — хмыкнул в бороду дядя Олег, и мы направились к кузнецам.

Кузница встретила меня привычным гулом: звон молотов, шипение раскаленного металла в воде, запах угля и пота. На столе лежали заготовки — узкие железные полосы связки гвоздей. Карчун, бородатый и седой, с руками, покрытыми старыми ожогами, вытер ладонью пот со лба:

— Княже, все перековали, — и он указал рукой в сторону металлических чушек, что покоились в углу.

— Вот и славно. Будет из чего лопаты ковать!

Тишина накрыла кузницу, будто угли в горне внезапно погасли Петрушка выронил клещи.

— Лопаты? — Карчун замер, словно я предложил ковать мечи из соломы. — А чего их ковать-то, железной полосой оббил и усе. Так испокон веков…

— Не такие, — я ткнул пальцем в воздух, будто рисовал перед ними. — Железные будем делать, чтобы, чуть что, не ломались. Лезвие острое, как нож, длиной в два пальца, шириной в ладонь.

Карчун перекрестился, за ним робко повторил Петрушка.

— Дерево земле роднее, оно… оно дышит! — И он перекрестился.

Я сжал зубы и выпустил через них воздух, пытаясь успокоиться.

— Пни корчевать надо, корни в земле. Пока деревянной лопатой обкопаешь, семь потов сойдет, так она еще и сломается.

— Так водится… — пробормотал Карчун, но я уже подошел к стене, где висели кричные полосы.