Робб неуклюже поклонился, волоча ногу, развернулся и под конвоем латников вышел из подвала. Рука под плащом крепче сжалась в кулак. Смертельная петля затянулась еще на один оборот.
_____________________________________________________________
Винтерфелл напоминал растревоженное осиное гнездо: стражники группами ходили по галереям, на стенах удвоили дозоры, а из открытых дверей оружейной доносился непрерывный, скрежещущий визг точильных камней — люди Рамси готовились к резне или осаде.
Робб вернулся к работе на конюшне. Сгорбившись, волоча ногу сильнее обычного, он сгребал мерзлый навоз и колол лед в поилках для тяжелых рыцарских коней. Каждое движение выглядело неуклюжим, медлительным, жалким — идеальная маска для сломленного калеки.
Но чувства его были натянуты, словно тетива перед выстрелом.
Слежка началась почти сразу.
Оливар не помнил, сколько прошло времени. Минуты растянулись в бесконечную, тупую череду боли.
Он стоял на коленях в раскисшей грязи, вжавшись лопатками в бревенчатый столб, и методично, яростно тер веревку о край расщелины. Мерзлая кора давно осыпалась. Острая щепа цепляла пеньку, рвала волокно за волокном, но вместе с ними сдирала и кожу с запястий. Боль была ослепляющей, перед глазами плыли багровые круги, но Оливар лишь стискивал зубы до сухого скрежета и продолжал тереть.
Если остановиться — навалится холод. А холод означал смерть.
Еще раз. Еще.
С глухим сухим щелчком перетертая центральная прядь лопнула.
Оливар рванул кисти в стороны, сдавленно вскрикнув сквозь зубы от резанувшей боли, и веревки окончательно ослабли, соскользнув с рук тяжелыми мокрыми петлями.
Он без сил завалился вперед, уткнувшись лицом в чавкающий, напитанный водой снег.
Грудь тяжело вздымалась. Пальцы сводило судорогой, они горели огнем, распухшие и чужие. Несколько долгих минут он просто лежал, слушая, как бешено колотится собственное сердце в оглушающей тишине.
Вокруг не было ни звука. Ни лая псов, ни карканья ворон, ни завывания ветра — лишь мерное, глухое падение капель с оттаявших балок навеса. Метель ушла, оставив после себя разоренную пустошь.
Оливар медленно сел, подтянул онемевшие ноги и непослушными, кровоточащими пальцами развязал веревки на лодыжках. Поднял ладони к лицу. Черная грязь, ссадины и содранная кожа у суставов.
— Жив, — хрипло, одним воздухом выдавил он в пустоту. — Еще жив.
Рядом, привалившись к соседнему столбу, сидел Генри.
Смерть настигла старика во сне: лицо ветерана было серым, почти восковым, глаза приоткрыты, а на виске застыла корка запекшейся крови. Оливар с трудом поднялся на дрожащих ногах, подошел к покойнику и долго смотрел на него.