_____________________________________________________________
В конюшне стоял привычный полумрак, густо разбавленный паром от дыхания лошадей и резким запахом прелого сена.
Робб затягивал подпругу на массивном боевом жеребце Рамси. Руки двигались машинально, а голова была опущена — Боб Эдсон, как всегда, старательно играл роль безобидного, глуховатого калеки. Каждое движение сопровождалось тихим, сухим хрипом из-под капюшона.
Тяжелая дубовая дверь конюшни со скрипом отворилась, впустив клуб ледяного пара. Внутрь вальяжной походкой вошел Рамси, а за ним, поспешая и почтительно согнувшись, трепетал болтоновский гвардеец.
— ...и не забудь сказать мейстеру, пусть выберет самую сильную птицу, — на ходу бросил Рамси гвардейцу. — Отправь ворона в Близнецы. Пусть старый Уолдер не скупится и отправляет всех своих людей, каких сможет собрать. Станнис близко, нам нужно больше мечей на стенах.
— Будет исполнено, милорд, — гвардеец коротко поклонился и торопливо выскочил наружу.
Робб даже не вздрогнул. Пальцы, натягивавшие кожаный ремень подпруги, на долю секунды замерли, а затем так же ровно и методично застегнули пряжку. Лицо под глубоким капюшоном оставалось абсолютно непроницаемым, но под рваной тканью плаща всё тело бывшего короля натянулось, как тетива перед спусканием струны.
Фреи. Если люди Уолдера Фрея прибудут в Винтерфелл, маскировке конец. Оливар служил в Риверране, его лицо знали многие из тех, кто пировал и резал в Близнецах. Стоит хотя бы одному фрейскому сержанту вглядеться в пехотинца Уотта Овилла — и веревка затянется на их шеях задолго до того, как Станнис дойдет до замка.
Рамси подскочил к коню, хлопая жеребца по крупу, и смерил Робба презрительным взглядом:
— Чего застыл, хриплый? Удило заложи. Движение — это жизнь, Бобби.
— Сей… сейчас, милорд… — сипло прошелестел Робб из-под капюшона, низко наклоняя голову и сгибая сутулую спину.
С самого рассвета с белоснежного неба посыпалась мелкая, колючая снежная крупа. С каждым часом северный ветер набирал силу. Метель постепенно нарастала, стирая очертания башен и наполняя дворы Винтерфелла глухим, монотонным гулом.
На Фуражном дворе Робб привычно выгребал мерзлый навоз из дальнего стойла. Работа была тяжелой, грязной и отупляющей, но именно она служила лучшим щитом. Руки в драных войлочных рукавицах задубели от холода и почти потеряли чувствительность, поясница ныла от непрерывной возни с лопатой. Боб Эдсон не поднимал головы, мерно вгрызаясь заступом в примерзшую к булыжникам солому.
Снаружи, у открытых ворот конюшни, остановились двое болтоновских латников. Прячась от поднимающейся вьюги под навесом, они громко переговаривались, совершенно не обращая внимания на согнувшегося в полутьме калеку: