— Пакер, расскажи господину, что его любимого ученика похитил разбойник!

Хватка тут же разжалась, и меджай сказал громко, чтобы собирающаяся толпа услышала:

— Не похитил. Пригласил на разговор.

Так-то статус ученика ничуть не возвышает ребёнка, не поднимает по социальной лестнице. Это просто некая перспектива, которая может и не реализоваться никогда. Максимум, что это может сказать, что семья имеет некие способности, чтобы продвинуть своё дитятко. То есть не самые простые люди.

Дальше он сопровождал меня без рукоприкладства, но на плече наверняка синяки остались от его мощной ручищи.

По крайней мере, по направлению на стелы храма я понимал, что идём мы в тот же дворец, где я уже был, правда, притворяясь Неферненом. Так что надо будет постараться не выдать себя и не свернуть на рефлексах без подсказки в правильном направлении.

А притворяться и не пришлось. Меня провели, то и дело подталкивая в спину, в другое помещение, не такое парадное. Полностью закрытое, стены там просто белёные, без росписи.

Там уже беседовали двое: Собекхотеп, которого по легенде я не знаю, и ещё кто-то, кого я не знаю совсем, но могу догадаться по тому, что там же присутствует Рахотеп. А он, как известно, писец при войске. Так-то я его видел за столом с Саптахом и жрецом, но имени не знаю. Даже лица не запомнил, запомнил по золоту заслуг на шее.

То есть логично предположить, что это командующий гарнизоном. А ожерелье с тремя золотыми мухами — что-то вроде ордена за боевые заслуги в мире будущего — подтверждает эту версию.

— Приветствуй господина, — рявкнул воин растерявшемуся мне и пнул под колено.

Ноги подогнулись и я упал, больно ударился коленями о мраморную плитку. Не удержался и вскрикнул.

Рахотеп довольно ухмыльнулся, а важные господа скорчили презрительные гримасы.

Никого приветствовать я не стал.

— Говори, — воин больно ткнул меня булавой в спину. Не ударил, а именно ткнул, но тоже больно. Прямо в лопатку попал, какое-то удачное место, из-за чего боль молнией прошла по всей половине тела, а не только кольнуло в месте тычка.

Я посмотрел в его наглые насмешливые глаза и, как он и хотел, сказал:

— Хорошо, скажу те слова, которые боги вложили мне в сердце. Похищение ребёнка при свете дня прямо среди толпы — это не просто беззаконие, а исфет. А ребёнка, возлюбленного Тотом — вдвойне исфет. Да уронит он весы, когда будут взвешивать твоё сердце, храбрый, но глупый воин.

Он сначала испугался, потом рассердился. Его глаза расширились, а рот скривился, он даже замахнулся на меня булавой, без намерения ударить, но я не отвёл взгляда, и это его взбесило.