Они оба обернулись, следя, на кого указывает нанятый преступник, и на их лицах появилось что-то нечитаемое. Радость, но какая-то неполная, что ли. Стыдливая.
Нет, никто не кинулся его заламывать, хоть в помещение и ворвались несколько воинов с оружием.
Кто посмеет усомнится в праведности верховного жреца Анукет?
История с попыткой убийства Нефернена так ничем и не закончилась. Мы просто покинули особняк Собекхотепа, вернулись в дом учителя.
Саптах запретил мне покидать его дом в ближайшую декаду, так что я полностью посвятил время обучению, больше ничем не занимался.
Разве что пару раз ко мне заходили дети Саптаха. Все хотели узнать подробности из первых рук. Старший хоть и присутствовал на сходке авторитетов, но не видел всё, и уж тем более не знал, что произошло в деталях.
Саптаху я рассказал обо всём без утайки, и он провёл обряд очищения в домашнем святилище. Кажется, это и в самом деле принесло мне пользу. Я почувствовал себя чище изнутри, а потому был очень ему благодарен. Это ощущение чистоты не имеет никакого отношения к физическому телу, так что описать его непросто. Оно также не имеет никакого отношения к отсутствию грехов или порочных желаний, а скорее ассоциируется со здоровьем и бодростью.
Похоже, Саптах своей семье ничего не рассказывал, вот они и ходили ко мне по очереди узнать подробности.
Даже младший, Нефернен, больше не вёл себя дерзко. Кажется, он меня боится, ведь «славу» победителя колдуна я добыл для него. Похоже, он в полной мере ощутил на себе, что такое медные трубы, поющие фальшивыми голосами.
Для всех у меня была одна и та же отговорка: учитель Саптах запретил обсуждать с кем бы то ни было случившееся. Это самый большой секрет.
— Ты же не хочешь, чтобы все узнали, что это был не ты? — спросил я Нефернена, озираясь, якобы опасаясь подслушивания слугами.
Он тоже покрутил головой и удалился.
— Спросите вашего уважаемого отца, госпожа Миут, — сказал я дочери, подловившей меня, когда я писал очередную копию «Поучений Ахтоя».
Да-да, того самого сатирического описания профессий, восхваляющих труд писца, которого до будущего дошли почти три сотни экземпляров. На нём учились письму многие поколения юных писцов.
Правда, мне кажется, что они были написаны иератикой, скорописью, а я пока к ней не приступал, использую полные иероглифы.
Канефер, старший, просто пришёл поблагодарить за спасение брата. В его голосе проскакивали нотки вины, но он старался этого не показывать.
— Твои слова в моём сердце звучат как голос самой Маат, достойный Канефер, — сказал я ему, использовав слово «иб», означающее то сердце, которое взвешивают на суде Осириса, воплощение совести. Оно отличается от понятия «хати», того куска мышц, что качает кровь.