- И вот с такой болью нам жить? - проговорил он вслух. Голос сел. - Веревку в комнату не положили, случайно?
Никто не ответил. Комната была та же: узкая койка с продавленным тюфяком; стол без ящика, на нём - пустой глиняный кувшин и треснувшее блюдце; стул, который всегда чуть качался на левой ножке; низкий сундук с его скудным бельём; бойница вместо окна - узкая, с скосом наружу, из тех, что делают для стрелка, а не для вида. Подоконник стёрт локтями предыдущих жильцов. На внутренней раме кто-то когда-то вырезал короткую черту ножом и бросил.
За узкой прорезью - то же поле. Жёлто-серая трава. Край леса тёмной щетиной. Ветки качались редко, лениво. Солнце сквозь листву пробивалось неохотно; свет падал косо, рыжий, уже к закату, и пылинки в луче медленно шли вниз, как песок в чужих часах. День догорал без его участия.
В груди снова качнуло «падением». Эдрик выдохнул через зубы, дождался, пока ступни напомнят голове о том, что стоят на полу, и только потом разжал пальцы.
Он сидел, пока шары в голове не унялись хоть на четверть. Потом добрался до кувшина - вода тёплая, с привкусом глины, - сделал два глотка, остальное вышло мимо рта: рука всё ещё врала. Вытер подбородок рукавом. Лёг обратно. Сон накрыл сразу - не нежностью, а выключателем.
Утро, по ощущениям, наступило мгновенно.
Разбудил засов: тяжёлый сдвиг железа, короткий лязг, чужая привычка открывать чужие двери без стука. Эдрик сел. Мир качнулся и устаканился. Встал. Пошатнулся. Поймал спиной стену. Походка вышла пьяной, хотя во рту был только сухой привкус янтаря трёхнедельной давности - или память о нём.
Дверь поддалась неохотно, будто за три недели набрала веса. Он отодвинул её плечом и выглянул в коридор.
Камень. Фонари. Тот же ровный тусклый свет, от которого теперь не хотелось воя - хотелось спрятаться. Всё яркое обещало боль. Всё громкое - тоже.
Не сразу, но двери начали отворяться. По одной. По две. Из проёмов выходили люди.
Глава 12. Фиалки и счета
327 год Четвёртой эры.
Неделя в «Золотой подкове» тянулась медленно, как мёд с ложки.
Плечо заживало. Шов стягивал кожу туго, но уже без жара. По ночам ныло - привычно. Днём Эдрик выходил в верхние кварталы Беррегарда: туда, где камень чище, а вонь реже.
Город здесь дышал иначе.
Улицы вились узкими лентами между двух- и трёхэтажных домов из серого и тёплого песочного камня. Фасады держали резные карнизы, ставни цвета вина и выцветшей зелени, кованые крюки для фонарей. После дождя стены темнели, как мокрая шерсть, и в лужах отражались окна - криво, но красиво. Между кварталами бежали ручьи и мелкие речки, спешащие к Берре. Через них лежали каменные мостики с низкими бортами: по бордюру можно было вести ладонь, и камень отдавал дневное тепло. Вода внизу звенела тонко, пахла тиной и железом с кузнечных стоков выше по течению.