- Войди, - донеслось изнутри. Не «входи», не «да». «Войди» - как в книгу учёта.
Комната главного казначея Северина Олвика была небольшой - и оттого особенно опасной.
В больших залах власть растворяется в эхе. В малой комнате она садится напротив и дышит тебе в лицо дорогими благовониями.
Ковёр - толстый, восточной работы, с узором, в котором тонули шаги и чужие намерения. Стены обшиты тёмным деревом до высоты плеча, выше - гобелены: охота, корабли, урожай, всё как любят люди, которые урожай видят преимущественно в цифрах. На полках за стеклом - не книги для души, а фолианты для горла казны: реестры, печати, перечни долгов, аккуратно переплетённые так, будто долг становится благороднее, если его красиво перевязать.
Окно узкое, в свинцовом переплёте. Свет падал косо, золотил край дубового стола, тяжёлого, как чужая совесть. На столе - чернильница серебра, перо с идеально срезанным кончиком, печать на шнуре, два подсвечника, в которых воск даже таял как-то чище, чем в городе. В углу - низкий шкаф с замками. Замков было больше, чем требовала мебель. Вилк это понимал: в казне замки ставят не на дерево, а на чужие руки.
Пахло воском, сухим сандалом и металлом - тонко, почти незаметно, будто где-то рядом лежали монеты и вежливо напоминали о себе. На подоконнике стояла маленькая бронзовая статуэтка весов - не украшение, а характер хозяина, отлитый в металл. Чаши были пусты. Вилк всегда думал, что пустые чаши в кабинете казначея - самый честный символ государства: место под груз всегда готово.
Северин Олвик сидел прямо, будто позвоночник ему выдали вместе с должностью и запретили сгибать без акта. Человек лет пятидесяти, лицо сухое, борода коротко подстрижена, глаза светлые и без лишней теплоты. На пальцах - два кольца. Не для красоты: для печати и для того, чтобы мир видел, что красота тут тоже учтена в смете.
- Вилк, - сказал он. Голос ровный, канцелярский, из тех, что одинаково произносят «доброе утро» и «казнить на рассвете». - Надеюсь, ты пришёл не за добавкой к завтраку из дворцовой кухни.
- Пришёл с отчётом, господин казначей, - Вилк слегка поклонился - ровно настолько, чтобы не оторвать пузо от собственного достоинства. - Контракт управляющего города. Друид Калис.
Северин чуть приподнял бровь. Перо в пальцах замерло.
- Избавились.
- Избавились, - кивнул Вилк. - С нюансом.
В маленькой комнате слово «нюанс» прозвучало так, будто кто-то поставил на ковёр ведро с холодной водой.
- Говори.
- Друида больше нет. Человека - нет. Есть… медведь. Большой. Злой. Достаточно злой, чтобы у городского совета теперь болела не только голова, но и смета на лесничих.