И поделать с таким наотрез не желающим никакого самодержавия народом, вооруженными рабочими и солдатами с матросами, сил в самом Петрограде не имеется ни у кого.

Тем более у Временного правительства, в котором только один-единственный Гучков не оказался членом французской масонской ложи. То есть не оказался официальным прислужником других стран.

Он сам еще немного потрепыхался насчет монархии и сдался на волю масс, уже понимая, наверняка, какую невероятную дурость только что спорол.

Но, как очень энергичный человек начал неутомимую борьбу уже с тем строем, который сам фактически привел к власти.

Не имеется сил в Петрограде, не считая шестимиллионной армии на всех многочисленных фронтах, конечно, но про нее никто почему-то не вспомнил в тот самый напряженный исторический момент.

К ним-то агитаторы за новую жизнь и «долой войну!» не так часто и регулярно заезжали, в отличии от запасных батальонов в Петрограде, которые оказались распропагандированы полностью.

У самых несогласных идти на фронт запасных батальонов и рабочих Петрограда на руках оказалось много оружия, так ведь еще имеется в подобных запасных полках в Петрограде около ста семидесяти тысяч человек.

Огромная масса разъяренных людей с оружием, понявших уже, что сил у царского правительства нет почти никаких.

Со стороны же царской власти нашлось всего двенадцать сотен верных казаков и два батальона жандармерии, вот и все, что смогла собрать власть к четырнадцатому февраля, когда ожидались максимальные протесты на заводах и улицах.

Ну, они быстро и закончились, такие верные люди, в настолько тотальном меньшинстве свои головы класть за бессильную власть тоже не захотели.

Зато народные выступления начались внезапно через две недели, когда снова стало не хватать дешевого хлеба рабочим.

Дорогих белых булок и ароматной сдобы оказалось достаточно в булошных и пекарнях, а вот дешевого хлеба в Петрограде уже не имелось.

Так что я, хорошо зная будущую историю, теперь еду следом за господином Гудковым с товарищами.

Однако проезжаем мы от Таврического дворца совсем немного, поворачиваем на Фурштатскую улицу, где он неуклюже вылезает из коляски, а товарищи по партии уезжают дальше.

Вылезает и заходит, сильно прихрамывая, в парадную с левой стороны здания.

«Наверно, приехал домой на обед, — решаю я. — Сегодня обедает в кругу семьи, а не с товарищами по партии».

Фурштатская, дом тридцать шесть — значит, здесь проживает гражданин Гучков, трехэтажный дом, еще по тем временам, такого охряного цвета.

Вход, конечно, с Фурштадской улицы, рядом с дверью есть небольшой дворик, где можно дождаться гражданина, усердно мешающего царскую власть с дерьмом.