Спустя неделю на дворе Протасова закипело строительство. Мастера, сверкая свежими фингалами — до драки у них таки дошло, ну, Кузьма разнимать их не позволил — пускай пыль из мозгов повыбьют — наконец пришли к общему соглашению, и новый терем строился на загляденье — красивый, прочный, продуманный до последней завитушки — мастера друг друга сгрызть готовы были за малейшие недоделки, а уж на оплошавших помощников так и вовсе втроем набрасывались. Дружны стали, хоть и часа у них не проходило, чтоб не сцепились вновь друг с другом. Поглядев, как они работают, боярин, поразмыслив, решил так их вместе и оставить — шумно, правда, зато результат на загляденье выходит.

А вскоре девушка-прислужница от жены прибежала — у той схватки начались. Кузьме и вовсе не до строителей сделалось — в часовенку бросился, на колени перед иконой Господа нашего Иисуса Христа рухнул да земные поклоны класть принялся, от всей души умоляя Его подарить ему сына.

Жена Кузьмы Ивановича в родах в тот раз почти сутки промучилась, и все то время боярин, лелея в сердце надежду, клал земные поклоны. И лишь когда раздалось робкое «Барин…» за спиной, обернулся к сенной девушке, его позвавшей, и тогда только осознал, что на дворе уж солнце вовсю светит.

— Барин, вас барыня Екатерина к себе кличет, — теребя концы завязанного под подбородком платка, проговорила девушка. — Порадовать вас желают.

— Родила? — с надеждой во взгляде, все еще стоя на коленях, поинтересовался Кузьма.

— Ага… Родила… — кивнула девчонка.

— Кого? — с замиранием сердца произнес боярин.

— Не велела барыня говорить. Ступайте сами, — дерзко ответила девчонка и, развернувшись, побежала обратно.

Перекрестившись в последний раз и шепча молитву, Кузьма кряхтя поднялся с колен и на плохо слушающихся, затекших от долгого стояния на коленях ногах засеменил к терему.

Вошедшего встретила повитуха с младенцем на руках.

— Кто? — едва переступив порог, спросил боярин.

Повитуха молча сунула сверток ему в руки и скрылась за дверью в комнатах супруги. Кузьма посмотрел на красное личико в обрамлении пеленок из беленого полотна, вздохнул и качнул дите на руках. Оглядевшись, он положил сверток на лавку и принялся неумело и торопливо распеленывать ребенка. Недовольный подобным обращением младенец сморщился, закряхтел и вдруг заплакал. Растерявшийся Кузьма на секунду оторопел, но, оглянувшись на дверь, за которой скрылась повитуха, вновь склонился над ребенком, путаясь в пеленках. Распеленав дите, он уставился на плачущего младенца, недовольно дергавшего ручками и ножками. По щекам боярина, теряясь во всклокоченной бороде, текли слезы. Аккуратно подняв голенького младенца и держа его перед собой, неверяще глядя на него сияющими глазами, Кузьма прошептал: