Спустя седьмицу Настасья вдруг перестала спать ночами. Бабы заметили, что неладное что-то с нею деется. Бродит, шепчет, днем засыпает. Искать дочку перестала, только к вечеру воды стала в дом натаскивать. Все ведра, все бочки водой залила. И как вечер, Настасья к колодцу за водой идет. И носит, и носит воду, покуда совсем не стемнеет. А как стемнеет, сядет в горнице в темноте, все чашки, все плошки водой зальёт и сидит.

Ну, бабы глядели на то день, глядели два, седьмицу глядели. Стирать Настасья не стирает, готовить не готовит, скотины нету, огород поливать не надо… Да и не ходит Настасья туда боле. Нашто ей стока воды?

Не выдержали бабы, собрались у колодца, ждут. Вскоре и Настасья с коромыслом объявилась. Молча к колодцу подошла, лишь головой кивнула, баб поприветствовав. Молча воду набирать стала.

— Настёна, ты, никак, стирку затеяла? — Арина, самая бойкая из баб, первой и беседу начала. — Чаво ж среди недели-то?

— А? — словно проснулась Настасья и подняла взгляд на Арину, стоявшую подле нее, уперев руку в бок. — Нет, не стирку… Любава и не пачкается совсем, стирать неча… — рассеянно ответила она. Постояла с колодезным ведром в руках, посмотрела на него, на свои ведра, и вновь стала воду зачерпывать, забыв вылить прежде набранную в свое ведро.

— Да на чтож тогда тебе стока воды надобно? Кажный день по скока раз на колодец ходишь? Да все ввечеру… — не скрывая любопытства в голосе, присоединилась к Арине и Нюрка.

— Дочка пить просит… — выливая воду в свое ведро, так же рассеянно проговорила Настасья.

— Да какая ж дочка-то! Настёна, в своем ли ты уме? Пропала ж дочка-то твоя! — охнули бабы.

— Нет… Возвращается Любава. Кажную ночку приходит, а к утру сызнова уходит. Пить она хочет, пить просит… Да тока никак я угодить ей не могу. Не берет Любава воду, как ни прошу, как ни умоляю. Во что только не наливала — не берет. С откудова тока воды не предлагала — глядит на нее, и пить просит… — по ввалившимся щекам Настасьи потекли слезы. — Уж я и в ковшике ее любимом, резном, ей давала, и в кружечку ее лила, и в свою тож, и в ту, что завсегда просила… Смотрит, да пить просит… — Настасья, выронив ведро из рук, стояла и почти шептала слова. Потом, вдруг встряхнувшись, будто вспомнила что, схватила коромысло и поспешила к дому.

Охнув, бабы в онемении смотрели ей вслед, а после, сдвинув головы, зашептались.

Стала Настасья таять день ото дня. Увидит где какую посудину необычную — выпросит. На коленях стоять будет, умолять, слезами заливаться, но выпросит. Отнесет домой, водой наполнит, сядет в горнице и дочку ждет. Вся деревня шепталася о ней, да тока во мнениях сойтись не могли. Чуть даже не подралися, а бабы так сцепились у колодца, что водой разливать пришлось, благо, в колодце воды хватает.