Неожиданно в голове промелькнула мысль, что девочку могли попросту забрать. Охнув от накрывшей ее догадки, Настасья бросилась обратно. Подбежав к обозу и наплевав на окрики и угрозы, она проверяла каждую телегу в поисках дочери, и, наткнувшись в одной из них на Сережу, попыталась его развязать, но ее нагайками и палками отогнали от что-то кричавшего ей мальчишки. Настасья снова и снова яростно пыталась пробиться сквозь мужиков, безжалостно лупивших ее куда попало, покуда один сильный удар палкой в висок не заставил ее рухнуть на колени. В глазах мгновенно все поплыло, а затем наступила мгла.

Покончив с грабежом и осквернив храм как только можно, одни служивые принялись разгонять оставшихся людей, другие сгребать раскиданные повсюду книги, рукописи и иконы в одну кучу. А третьи носили странные зеленые ящики внутрь церкви. Полыхнул огонь — это загорелись облитые керосином и подпалённые книги. Редкие выстрелы, женские причитания и крепкая матерная брань звучали то тут, то там. Молодой парень, один из революционеров, тянул бухту провода от ворот храма.

Размотав его почти до конца, он прикрутил неизвестную деревенским жителям приспособу, похожую на рычаг помпы, и, проорав несколько раз:

— Готовьсь! Берегись! — и внимательно посмотрел на командира. Тот махнул рукой. Парень нажал рычаг, вдавив его полностью в темно-серую коробку. Что-то щелкнуло. Не громко, но почему-то этот сухой щелчок услышали все.

А спустя несколько секунд под ужасный звук, ударивший по ушам и выбивший все до единого окна в церкви, брызнувшие осколками, искрами вспыхивавшими в лучах закатного солнца, храм словно приподнялся, вспух, окутался облаком серой пыли и, вздохнув, с грохотом осыпался вниз горой камней, балок, кирпичей и кусками штукатурки. На месте секунды назад еще стоявшего белоснежного, златоглавого чуда осталась гора обломков и огромное облако медленно оседающей пыли, сносимой едва заметным ветерком в сторону тайги. И в наступившей вдруг абсолютной тишине, когда люди, не верящие своим глазам, замерли, боясь даже вздохнуть, вдруг раздался полный ужаса вопль мальчишки, по щекам которого из расширенных от всего происходящего глаз катились крупные слезы: «Любаваааа!».

Настасья приходила в себя долго и мучительно. На нее наплывал гул голосов, то приближаясь, то удаляясь. Постепенно она начала понимать, что ее тормошат и хлопают по щекам, пытаясь привести в чувство, затем начала разбирать слова:

— Живая, аль нет? — то и дело спрашивал встревоженный женский голос. Узнать его обладательницу никак не удавалось.