Оказалось, семью он перевёз ещё в марте. Снял четыре комнаты на Западной Семьдесят Четвёртой, в доме с лифтом и швейцаром, окна во двор, зато в двух кварталах Центральный парк. Швейцар зовёт его «мистер Хефнер» и придерживает дверь. Какой прогресс!
— А Милли на работу устроилась, — сказал Хефнер и зачем-то переставил рюмку. — В «Мейси», книжный отдел. Три дня в неделю.
— Молодец.
— Ты не думай, у нас неплохо с деньгами…
— Я и не думаю. Просто знаю твою платежную ведомость!
Мы посмеялись.
— С Кэрол няня сидит, ирландка, хорошая. — Он всё-таки объяснил всё до конца, хотя его никто не спрашивал. — Жена в Чикаго двенадцать лет прожила. Подруги, сестра в двух кварталах, по субботам бридж. А тут четыре комнаты и никого. Она первый месяц мне каждый вечер рассказывала, что видела из окна. Про голубей. Понимаешь?
— Понимаю. Правильно сделала с работой, — сказал я. — Женщина, которая сидит в квартире одна и и ждёт мужа, через год начинает его ненавидеть. Причём сама не понимает за что.
— Вот и я так думаю, — обрадовался Хефнер. — А тёща считает, что я её позорю. У ее соседей работают только мужья.
— Тёщи вообще много куда зря суют свой нос. Не забывай прищемлять его периодически.
Потом он рассказал про дочь.
Кэрол пять лет. И, судя по всему, в квартира на Семьдесят Четвёртой улице под её полным и безоговорочным контролем.
— Кит, я не шучу, — Хефнер отставил рюмку. — Мы в январе сводили её на «Питера Пэна», а до того она раз шесть смотрела «Золушку». И всё. Ребёнка подменили. Она теперь ходит по квартире с занавеской на плечах и объясняет нам правила. Если платье не то — рёв. Если суп не в той тарелке, не в белой с золотым ободком, — рёв. Вчера потребовала, чтобы я носил её в ванную на руках. На руках, Кит! Ей пять лет и двадцать один килограмм.
— И ты отнес…
— Да, — вздохнул он. — Милли говорит, надо с ней жёстче. А сама первая же и бежит, когда та губу начинает кривить.
— Так вы принцессу растите, — сказал я. — Настоящую, диснеевскую, по чертежу.
— Растим, — согласился Хефнер. — Наплачутся с ней парни лет через десять.
Я потянулся за бутылкой.
— Хью, а тебе не приходило в голову, что это самое интересное, что вообще происходит в американской семье, и про это никто не пишет?
— В смысле?
— В прямом. Вот смотри. Кэрол пять лет. Что ей говорят каждый день, ты и Милли, и бабушка, и воспитательница в детском саду? Ты принцесса. Ты хрупкая. Тебя надо беречь. Если мальчик отнял игрушку — пожалуйся, его накажут. Ты этого достойна просто потому, что ты есть.
— Ну… да.
— А теперь представь мальчика в той же песочнице. Тот же возраст, тот же квартал. Что говорят ему?