Я вопросительно посмотрел на Саппла. Ведущий очнулся от этой тирады, произнес:
— Сенатор, алло! Вы с нами?
— Да я на проводе. О чем мы говорили?
Да он бухой! Вот в чем дело…
— Сенатор — сказал я мягко. — Давайте я вам отвечу по существу.
— Давайте.
— Я против тоталитаризма. Какого цвета он бы ни был. Красный или красно-бело-синий. Я против того, что советскую студентку могут выгнать из института просто потому, что она разговаривала с иностранцами, проводила время в их компании. Но я также против того, что голливудских сценаристов сажают в тюрьму, просто потому, что они отказались доносить на своих коллег! Нет плохих политических систем, есть плохие люди, чиновники в этих системах. Улавливаете?
— Да как вы смеете!
— Подождите — мне пришлось рявкнуть — Я еще не закончил! На следующей неделе я планирую открыть в Москве корпункт HTV. Первый западный корпункт телевидения в истории! Знаете зачем?
Сенатор молчал, меня поддержал Саппл:
— Зачем?
— Чтобы американцы увидели как выглядит СССР. Как выглядят там люди. И я призываю Госдеп разрешить такой корпункт для советского телевидения здесь, в Вашингтоне или Нью-Йорке. Тогда и жители СССР увидят нашу жизнь. И знаете что? Мы перестанем друг друга демонизировать. На той стороне планеты такие же люди, как здесь. Они учатся, работают, любят, создают семьи, растят детей… Ну да, там меньше свободы в нашем понимании, зато больше стабильности, нет безработицы. Везде есть свои плюсы и минусы, поймите! И чьи-то минусы, это не повод начинать ядерную войну.
По залу прошёл гул.
— А никто и не призывает ее начать, — сказал Маккарти, — Мы хотим защитить свои ценности!
— Устраивая охоту на ведьм вы их не защитите, а дискредитируете!
Тут то сенатора порвало. Он заругался, назвал меня щенком, предателем и агентом Москвы. Мата не было, но мне щедро отсыпали «damn» и «hell».
Я громко поставил стакан с водой на стол. Этот грохот остудил Маккарти.
— Сенатор.
— Да?
— Сколько вы сегодня выпили?
В зале все замерли.
Ни смеха, ни шороха, ни кашля — пятьдесят человек в зале перестали дышать одновременно. Саппл смотрел на меня так, будто я на его глазах поджёг студию.
— Что? — сказал динамик.
— Я спрашиваю: сколько вы сегодня выпили виски. — Я говорил ровно и негромко. — Вы забываете о чем говорили, речь несвязная, грубая. Так вы сегодня пили? Признавайтесь! Вас слушает вся Америка, не лгите нам.
Тут я конечно, преувеличил, миллионов пять от силы.
— Это возмутительно!
— Это возмутительно, — согласился я. — Именно поэтому я и спрашиваю вслух, открыто. Вы пьяны? Вы ведь именно этого всегда и требуете — говорить открыто, а не шептаться. Вот я и спрашиваю открыто.