Гримёрша отступила на шаг, оценила мою физиономию и вынесла вердикт:
— Готово, мистер Миллер. Как всегда, красавец, дамские сердечки всей Америки уже сжались!
Студию с марта слегка перестроили.
Сцена стала больше, задник с логотипом HTV подсветили, публику посадили ярусами не на тридцать человек, а на все пятьдесят. Зал был полон, помощник режиссера репетировал аплодисменты.
Меня узнали сразу. По залу прошёл гул, кто-то захлопал.
Ведущий не изменился — все тот же лощеный, аристократичный Джек Саппл. Крепкий, сорока с чем-то лет, с зачёсанными назад волосами и той профессиональной приветливостью, за которой может скрываться что угодно. Он пожал мне руку и наклонился ближе.
— Мистер Миллер, я знаю, что вы теперь владелец HTV…
— … совладелец
— Ага. Так вот, я вас предупрежу заранее. Я буду задавать неудобные вопросы.
— Задавайте.
— Вы не обидитесь? Точно?
— Мистер Саппл! — сказал я. — Если вы будете со мной любезничать, зритель переключится через шесть минут. Кусайте, не стесняйтесь. Сегодня у нас должны быть рекордные рейтинги.
Он усмехнулся, и я понял, что мы снова поладим.
Наверху, за стеклом режиссёрской, возник Корриган. Показал мне большой палец.
Помреж поднял руку.
— Пять! Четыре! Три!..
Загорелись лампы On air, прямой эфир!
Первые пару минут Саппл разогревал зал. Представил меня — издатель, владелец корпорации, тот самый Миллер, — напомнил про февральскую историю с сенатской подкомиссией, про скандальный журнал, который «взбодрил всю Америку, особенно ее мужскую часть — ха-ха-ха», по залу опять прошло движение.
А потом перешёл к делу.
— Мистер Миллер. Девять дней назад вы улетели в Советский Союз в составе американской делегации журналистов. А четыре дня назад там при заходе на посадку разбился самолёт, и страна в одночасье лишилась половины руководства. И это при том, что там недавно умер Джозеф Сталин. Вы были там. Расскажите нам, что там происходит.
Я подумал секунду.
— Союз, совершенно не такой, как я его себе представлял. Это прям как на Луну слетал, ей Богу.
— В чём отличия?
— Во всём. — Я развернулся к камере. — Вот смотрите. Я, как всякий обычный американец, ехал туда с картинкой в голове: серые люди в очередях, портреты на каждой стене, все всего боятся, никто не улыбается, репрессии и прочее. Так вот. Портреты есть. Очереди тоже есть, врать не буду. А вот люди — обычные.
— Обычные?
— Абсолютно. — Я подался вперёд. — Я был в редакции их главной газеты. Знаете, что там происходит в половине десятого вечера, за час до сдачи номера? Ровно то же самое, что в моей редакции какого-нибудь Нью-Йорк джорнала: все кричат, все нервничают, наборщики ругаются, а резко поседевший редактор ходит и спрашивает, где вторая полоса. Я стоял и чувствовал себя как дома.