Без шляпы, без портфеля, с расстёгнутым воротом. Он бросился ко мне через весь зал.
— Мистер Миллер! Вы уже… вам сказали?
— Слышал по радио.
— Ужас. Какой ужас. — Он вытер лоб. — Я не знаю, что теперь делать. Мне никто ничего не говорит. Я звонил в обком, никаких указаний, я звонил в горисполком…
— Пётр Игнатьевич.
— Да?
— Я прерываю визит.
Он замолчал и посмотрел на меня почти с благодарностью.
— Я понимаю, — сказал он. — Я всё понимаю.
— Мне нужно в Москву. Сегодня.
— Самолётом не выйдет. — Он покачал головой. — Вылеты гражданских бортов приостановлены с полудня по всей стране. До особого распоряжения.
Ну разумеется. Небо закрыто. Первое, что делают в таких случаях.
— Тогда поезд.
— Достану билеты на «Красную стрелу», — сказал Кулагин, и в голосе у него появилось что-то живое. — Достану, даже не сомневайтесь.
* * *
Московский вокзал вечером был почти пуст.
Из репродукторов шла траурная музыка — та же самая, одна и та же запись по кругу, с шипением на стыке. Носильщики стояли без дела и курили в стороне. Буфет был закрыт на висячий замок.
А вот портретов ещё не повесили. Не успели.
Кулагин довёл нас до вагона, вручил билеты, пожал руку и потоптался.
— Кристофер. Если что-нибудь понадобится… — Он не договорил и махнул рукой. — Впрочем, что тут теперь понадобится.
— Спасибо, Пётр Игнатьевич.
— Не за что.
Он ушёл по перрону, сутулясь, и я подумал, что этому человеку сегодня страшнее, чем мне.
«Красная стрела» шла пустая.
В нашем вагоне из десяти купе были заняты три: наши два и ещё одно, в дальнем конце. Проводница ходила по коридору с растерянным видом человека, у которого работы вдвое меньше обычного и от этого только хуже.
Вере досталось отдельное купе, через одно от моего. Она сказала «спокойной ночи» ещё на перроне, и я не стал спорить: ей нужно было побыть одной, а мне, честно говоря, тоже.
Поезд тронулся ровно в двадцать три пятьдесят пять — секунда в секунду, несмотря ни на что.
Через полчаса я накрутив себя, вышел в коридор попросить чаю и развеяться. Уже не мог по сотому кругу прогонять всю эту историю через себя.
У окна уже стояли двое.
Пожилые, обоим за пятьдесят, оба в хороших костюмах и оба без галстуков — сняли, видимо, сразу после отправления. Один плотный, круглолицый, с редкими зачёсанными волосами. Второй повыше, тяжёлый, с крупными руками и мрачным лицом. Он держал в руках пепельницу, в которую оба курили.
Разговор при моём появлении оборвался.
Я кивнул и встал у соседнего окна.
Они помолчали, потом плотный посмотрел на меня внимательнее. Потом ещё внимательнее.
— Простите, — сказал он. — Вы Кристофер Миллер?