Но постепенно Виктория начала замечать и другое. Алексей по-прежнему легко знакомился с людьми, охотно принимал комплименты, не видел ничего опасного в долгих разговорах с хорошенькими коллегами и искренне удивлялся, когда жена спрашивала, почему о некоторых встречах узнаёт последней. Поначалу она пыталась объяснять спокойно, затем сердилась, потом снова убеждала себя, что любовь не должна превращаться в бесконечную проверку. Алексей мирился первым, обнимал, говорил нужные слова, и ей очень хотелось считать каждый такой разговор последним. В глубине души она понимала, что мать и бабушка предупреждали вовсе не о неизбежной беде, а о привычке закрывать глаза на то, что требует честного разговора.
Однажды зимой Виктория достала с верхней полки семейную тетрадь. Между страницами всё ещё лежала старая фотография, а из переплёта пахло сушёными травами, хотя большинство рецептов она давно помнила наизусть. Она раскрыла первую страницу и снова прочитала бабушкины слова о любви и долге. Потом закрыла тетрадь, потому что не хотела превращать очередной неприятный вечер в семейный суд, где заочно присутствуют все женщины её рода. Ей хотелось, чтобы муж сам понял, почему больно слышать очередное «ты всё не так поняла», и однажды выбрал её не из страха потерять привычный дом, а потому, что никакие случайные увлечения ему больше не нужны.
В тот вечер Алексей вернулся с цветами. Он был усталым, весёлым и виноватым ровно настолько, чтобы Виктория заметила это с порога. Она поставила букет в воду, спросила, будет ли он ужинать, и не стала заводить разговор, на который у обоих, как ей тогда казалось, уже не осталось сил. За окном шёл снег, на кухне пахло яблоками и чаем, а где-то далеко, в селе за лесом, две женщины, наверное, снова спорили о том, правильно ли хранить душицу в стеклянной банке. Виктория вдруг очень ясно представила их кухню и поняла, что скучает по дому, в котором ей когда-то разрешали ошибаться, но никогда не позволяли забывать о последствиях.
Она ещё любила Алексея. Именно поэтому ей было так трудно признать, что одной любви недостаточно, если один человек постоянно просит прощения, а другой вынужден бесконечно учиться прощать. И всё-таки, когда муж вошёл на кухню, обнял её со спины и поинтересовался, отчего она такая задумчивая, Виктория не отстранилась. Она накрыла его ладони своими и попросила только об одном: чтобы в следующий раз, когда ему захочется назвать какую-нибудь пустяковую встречу совершенно незначительной, он сначала представил, каково было бы услышать то же самое от неё.