Или целая батарея банок разных форм и размером, стоящая рядочком на полке. Каждая заполнена жидкостью с голубой еле светящейся взвесью, как будто кристалл марина растолкли в порошок и засыпали внутрь, а из жестяных крышек, прикрывающих банки сверху, торчат по две черных толстых пластинки, словно контакты самодельной батареи. И каждая банка подписана прямо сверху по стеклу — «27. Пока не взорвалась». «31. Тишина». «42. Ответ!» Причем банка под номер 42 была единственная открыта и опустошена, только разводы голубоватые на стенках остались. Вот что это за хрень, спрашивается?..

А когда я поднял голову к потолку, то оказалось, что чудеса в этой мастерской живут не только на полу. Над всем эти техническим безумием висел его венец — раскинувший крылья, собранные из тонких реек, и кожи, летательный аппарат, живо напоминающий аналог с чертежей да Винчи… Только меньше раза в четыре. Как будто не для человека, а для… Не знаю, свиньи?

Все эти чудеса технологии были набиты в мастерскую так плотно, что оставалась только тоненькая тропка между ними, по которой можно было двигаться. И то я постоянно опасался, что сейчас неловко повернусь, задену какой-нибудь торчащий рычаг, и начнется светопреставление. Он не обломится, нет! Куда скорее он просто приведет в движение какой-то механизм, который куда-нибудь поедет, во что-нибудь врежется, активирует и его тоже, и все это по нарастающей захватит всю мастерскую, превращая ее в самую огромную из всех когда-либо виденных мною машину Голдберга — механизм, который при всей своей кажущейся сложности делает полезной работы так мало, что проще и рентабельнее было бы обойтись без него вовсе.

Я так засмотрелся на интерьер мастерской, что чуть не пропустил появление хозяина всего этого великолепия. Он вынырнул из пропахшей углем полутьмы, как призрак из загробного мира — стремительно и бесшумно. Сходства с призраком добавлял еще и развевающийся широкими полами расстегнутый белый халат, надетый поверх синего комбинезона…

Ну, как «белый». Когда-то он явно был белым, но потом долгая и не самая счастливая жизнь в этой обители железа и угля изменили его, и теперь белым он был разве что в некоторых местах, в то время как вся остальная ткань давно и прочно посерела до цвета мышиной шкуры — уже даже стирать бесполезно, частицы угля застряли прямо в самих волокнах ткани.

Впрочем, Буми такой наряд шел, потому что как нельзя лучше подходил к его внешности. Невысокий, сгорбленный человечек неопределенного возраста — от двадцати до сорок пяти, со слегка безумным, мечущимся взглядом под большими, круглыми, держащимися на широкой кожаной полосе, очками. Волосы, всклокоченные и вытянутые высокими прядями, словно кто-то пытался поставить панковский «ежик» с помощью одного лишь разбавленного пива, поровну делились на два цвета — седой и серый, такой же серый, как и халат Буми. Оно и понятно — если постоянно хватать себя за волосы в минуты задумчивости и тянуть в сторону, пытаясь заставить голову отпустить и отдать непокорную мысль, волосы именно такими и будут. Серыми и вытянутыми толстыми прядями.