Ей рады.
А она…
Анна вздохнула. Ей было тяжело начинать разговор, но это была необходимость. Почему-то именно так было правильно.
— Здравствуйте, матушка Афанасия.
— Здравствуй, Анечка. Присаживайся? Солнышко-то какое! Одно удовольствие!
Анна кивнула. Присела на теплую деревянную скамейку, погладила ее ладонью. Багира вспрыгнула рядом, улеглась в позу львицы. Голова гордо поднята, уши насторожены. Она чувствовала боль и тревогу Анны, вот и не расслаблялась.
— Спасибо вам, матушка.
— Так вроде и не за что, Анюта? Что случилось-то? Что ты вся такая… как погасшая?
Анна кивнула. Да, эта женщина видела ее до самого нутра. Именно погасшая. Анна искренне старалась улыбаться, радоваться, но…
Давило.
Обдуманное и хладнокровное убийство тем и отличается от самозащиты, что пачкает душу. Ломает ее, корежит….
Нет? Ваша душа спокойна после этого мероприятия? Так проверьте ее наличие.
Анна набрала воздуха в грудь. Решиться было сложно, а потому… получилось, как получилось. На выдохе.
— Я убила человека.
Матушка Афанасия даже и слова не сказала. Не шевельнулась. Не поменяла положения тела. Так и слушала — внимательно и участливо. Анна опустила голову. Она понимает, сейчас на нее посмотрят совсем иначе… Но…. Ей не хотелось видеть этот переход от симпатии к отвращению.
Он будет.
И она все увидит.
Но… может ведь у нее быть крохотная отсрочка?
— Этот человек здесь и сейчас… он пытался навредить, — имен Анна не называла. — У него ничего не получилось. Но в дальнейшем она… он мог представлять серьезную опасность для моего сына. И я решила… — Ивана она не считала за убийство. Там-то все просто, хотели убить ее, промахнулись, получили в ответ. Да-да, именно убить. Даже если морально… Это самозащита. А вот с Цветаевой было именно убийство. — Я еще раз решила поговорить. Дала последний шанс. Я бы отменила все. Но…
— Но человек решил не прекращать своих попыток, — поняла матушка. — И ты его убила.
Оговорки не остались незамеченными. Но это потом, потом…
— Да.
— Ты жалеешь об этом?
Анна кивнула.
— Я… да, наверное, желаю.
— Человека — или себя? — Вопрос был поставлен остро и жестко. Даже немножечко жестоко. Так, что Анна задохнулась — и не смогла произнести даже слова. За нее это сделала матушка Афанасия. — Ты не убитого жалеешь и оплакиваешь. Тебе себя жалко. Ты пошла на страшный грех, ты ищешь себе оправдания, ты его не находишь. А хочется…
Анна кивнула.
Хочется, все верно.
— В Библии сказано, что это страшный грех. Это верно. Его не замолить, не выпросить прощения.
Голова Анны опустилась еще ниже. Она не плакала, но была близка к этому.