— Мне нужны бумаги той ночи, — сказал я. — Протокол, снимки, что угодно из первых рук. Без них я не встану к столу, повторю это хоть перед троном.

— Вы их не получите, — спокойно ответил Филипп. — По официальным каналам, во всяком случае. Запросить их, значит открыто заявить двору, что мы знаем про первую операцию, которую вы от нас скрыли. Спросят, откуда знаем. Ответ у нас один, со слов принцесс, сказанных на осмотре, который я с боем выбил под слово чести, что он сугубо медицинский. Это обвинение двора во лжи устами его же дочерей, голубчик. Дипломатический скандал, конец миссии, а девочки останутся с Ченом наедине. Нужны твёрдые улики, добытые так, чтобы за них не пришлось платить вами.

— Значит, пойдём не через двор, — сказал я. — Спросим ту, кто была с ними все это время.

Филипп поднял бровь.

— Фырк нашёл при девочках старую служанку, — я сел напротив него. — из тех, что при воспитанницах всю жизнь. Она любит их, Филипп Самуилович, любит, как родных, и мой источник в таких вещах не ошибается. Если в ту ночь она была во дворце, она помнит всё. А то, что помнит любящий человек, иногда лежит ближе к рукам, чем-то, что заперто в сейфах.

Старик долго молчал, глядя в чашку, и я почти слышал, как у него в голове щёлкают костяшки невидимых счётов, риски и последствия.

— Тётушка Сун, — сказал он наконец. — Так её зовут, я наводил справки о ближнем круге принцесс ещё в Москве. Сорок два года во дворце, при девочках со дня их рождения. Подступиться к ней будет труднее, чем к иному министру, её преданность здесь легенда. Но попробовать можно. Только, ради всего святого, Илья Григорьевич, никакого нажима. Один неверный тон, и она уйдёт в молчание до конца дней, а заодно доложит о нас куда следует.

— Нажима не будет, — сказал я. — Я много лет разговариваю с людьми, которым страшно. Устройте встречу.

* * *

Муром. Кабинет главного врача Муромской больницы.

В кабинете Кобрук не хватало воздуха.

Собрались все, кого удалось выдернуть среди ночи, и кабинет, рассчитанный на степенные планёрки, трещал по швам. За столом сидела Кобрук, серая, с жёстко поджатым ртом. По правую руку от неё тяжело устроился Шаповалов.

Вдоль стен выстроилась команда Центра, Тарасов с багровыми от недосыпа глазами, Зиновьева со стопкой распечаток на коленях, Лена на краешке стула, и Семён, подпиравший шкаф с грамотами. В дальнем углу, у окна, прислонился к стене Грач, и за весь час он не произнёс ни слова, только глаза его бегали по невидимым строчкам, как бегают у него всегда, когда внутри молотит счётная машина.