Я отложил карандаш.

Старая служанка. Самая старшая, неотлучная, при девочках, которым двадцать. Если она при них давно, то могла стоять за дверью той самой операционной. Прислуга такого ранга видит всё, кого вносили, кого выносили, кто плакал, кто отдавал приказы.

— Молодец, — сказал я. — Это лучше любого сейфа.

— Само собой, — Фырк зевнул во всю пасть. — Я всегда лучше любого сейфа. Буди, когда принесут ужин.

Филипп Самуилович явился затемно, и с порога я понял, что его день прошёл иначе, чем у Фырка. Старик был подтянут, свеж и нёс своё тело с особой аккуратностью.

— Наливайте чай, Илья Григорьевич, — сказал он, усаживаясь. — Разговор будет долгий, а горло у меня сегодня наработалось.

Я налил. Филипп отпил, подержал чашку в ладонях, собираясь, и негромко заговорил.

— Попытка разделения была. Это я вам говорю как факт, выверенный по трём независимым источникам, имён которых вы от меня не услышите. Девочкам не исполнилось и года. Собрали лучшую бригаду страны, готовились в тайне, оперировали здесь, во дворце, в том самом медицинском крыле. Дошли до печени. На печени операцию остановили. Экстренно, посреди этапа, со срочным гемостазом и ушиванием. Обеих едва не потеряли на столе, реанимация, переливания, неделя между жизнью и смертью. Выжили обе, так тогда говорили, чудом.

— Что они увидели на печени? — спросил я.

— Этого не знает ни один из моих источников, — Филипп покачал головой. — Те, кто стоял у стола, молчат, и молчат так, что двое из бригады покинули страну в тот же год, а главный хирург скончался, не оставив мемуаров. Известен только итог. Император, получив дочерей живыми, лично наложил вето. Полный запрет на любые хирургические вмешательства в зону сращения, навсегда, под личную ответственность каждого. Двенадцать лет это вето стояло нерушимо, как стена. Девочек лечили, наблюдали, обследовали, но резать не смели даже заикаться.

Он сделал паузу и посмотрел мне в глаза.

— А теперь главное, голубчик. Недавно вето сняли. Сам Император снял. И убедил его в этом один-единственный человек. Профессор Чен.

— Чем убедил?

— Не знаю, — Филипп развёл руками, и в этом жесте было честное поражение. — Вот тут стена без единой щели. Разговор был с глазу на глаз. После него Император отменил собственное вето, объявили подготовку к операции, начали собирать бригады со всего мира. Чем Чен взял государя, какими словами и бумагами, закрыто наглухо. Я сегодня истратил на это весь свой арсенал.

Я встал и прошёлся по комнате. Картина, которая складывалась, нравилась мне всё меньше, потому что в ней перестал сходиться сам Чен. Гордец, прячущий снимки от заезжего конкурента, в эту картину ещё вписывался. Человек, сумевший переломить императорское вето двенадцатилетней выдержки и тут же засекретивший от второго хирурга всю суть дела, торчал из неё, как гвоздь из доски.