— Хорошо, — сказал я. — Но бумаги той ночи мне нужны, без них я к столу не подойду.

Филипп посмотрел на меня долгим взглядом, кивнул и ушёл.

Второй инструмент дожидался своей очереди на спинке кресла, всем видом изображая смертельную скуку.

— Фырк. Работа есть.

— Наконец-то, — бурундук перетёк со спинки на стол и сел столбиком. — А то я уже думал, ты меня в декоративные грызуны перевёл. Излагай.

— Ищу бумаги. Старые, про первую операцию девочек. Папки, плёнки, что угодно с виду медицинское, спрятанное отдельно от прочего. Пройдись по дворцу ещё раз, теперь не по кухням. Кабинеты, архивы, сейфы, всё, куда людей не пускают. Заодно слушай, чем фонят те, кто при девочках день и ночь. Мне нужны не только бумаги, мне нужны люди, которые помнят.

— Понял, не дурак, — Фырк деловито умыл мордочку. — Бумажки и старожилы. Учти, двуногий, читать по-ихнему я не умею, по-нашему, честно скажу, тоже не очень. Но нюх при мне. Жди к вечеру.

Он ушёл, покои опустели. Я остался один на один со своими схемами, с занозой под кожей и с длинным дворцовым днём, который предстояло прожить в роли спокойного, ничего не подозревающего гостя.

Роль эта далась мне тяжелее любой операции.

Первым к вечеру вернулся Фырк, и по тому, как он вылетел из стены, я сразу понял, что улова нет.

Бурундук плюхнулся на стол, растянулся на прохладной столешнице всеми четырьмя и застонал так, будто отпахал смену в шахте.

— Двуногий, — сказал он трагически, — я облазил этот муравейник от подвалов до чердаков. Докладываю. Дворец огромный, как три наших Мурома, дверей в нём тысячи, и за каждой второй сидит чиновник и перекладывает бумажки. Бумажек тут, к слову, больше, чем черепицы. Комнаты с бумажками я нашёл, целых четыре, здоровенные, со шкафами до потолка. И что мне с ними делать прикажешь? Иероглифы твои для меня узоры. Я в них носом тыкался, честно, до косоглазия. Может, там про девчонок, а может, накладные на рис за позапрошлый век. Пахнут одинаково, пылью.

— Сейфы?

— Сейфов навалом, — Фырк перевернулся на живот. — Короче, по бумажной части я пустой, двуногий. Признаю. Казни.

— Отставить казнь, — сказал я. — Люди?

— Вот с людьми интереснее, — он сел и пригладил усы. — Во-первых, страдал я не зря, пролетел через кухню, а там мандариновую утку томят. Двуногий, ты не представляешь. Она в цитрусе, в меду, корочка звенит, я туда сунулся на минуточку по служебной надобности и вышел другим духом. Постаревшим. Утка с тебя теперь две.

— Фырк.

— Всё-всё, по делу, — он посерьёзнел, как умел только он, без перехода. — При твоих девчонках есть одна старуха. Служанка, самая старшая из всех, остальные перед ней по струнке. Она при них неотлучно, я три раза мимо ходил, и она там, то воротнички им гладит, то сидит в углу со своим шитьём. И вот что я тебе скажу. Все прочие вокруг девчонок фонят службой, страхом, чем угодно. А эта смотрит на них знаешь как? — Фырк помолчал, подбирая. — Как твоя Ника на тебя смотрит, когда ты после суточного дежурства жрать садишься. Вот таким же лицом. Это не прислуга, двуногий. Она за них глотку порвёт, я такие вещи носом чую.