— Саша, — Шаповалов перебил её, не повышая голоса, и от этого негромкого голоса в кабинете стало тише. — Пятна есть? Лихорадка есть? Течение молниеносное? Пока не пришли посевы, это менингококк. Формулы, сдвиги, прокальцитонины, всё это мы с тобой обсудим утром, с посевами на руках, и если ты окажешься права, я первый сниму перед тобой шляпу. А сейчас цена ошибки в твою сторону, пересмотренный диагноз. Цена ошибки в другую сторону, три гроба до утра. Считай сама.

Зиновьева сжала губы и опустила глаза в распечатки. Спорить она не стала, но свои листы не отложила, наоборот, подчеркнула что-то ногтем.

— А Ника? — спросила вдруг Кобрук.

Вопрос выпал из строя совещания. Она спросила это другим голосом, без командного ритма, и все посмотрели на неё.

— Как Ника? У неё есть сыпь?

— Чистая, — сказал Семён. — Температура вечером тридцать шесть и семь. Жалоб нет.

Кобрук кивнула, поймала на себе взгляды и выпрямилась.

— Простите. Продолжаем.

Она снова стала главврачом, серым и собранным, но Семён уже увидел то, что увидел, и смотреть на это было тяжело. Анна Витальевна Кобрук ела себя заживо. Тонус Нике сняли ещё при поступлении, можно было выписывать под наблюдение, и Ника просилась домой каждый день.

Но Кобрук перестраховалась. Оставила жену Разумовского «отлежаться ещё недельку», под своим крылом, где спокойнее, а свободная койка на всё отделение нашлась одна, в той самой палате.

Из лучших побуждений, по всем канонам осторожности. И теперь жена командира сидела запертой в очаге, из которого нельзя выйти, и каждый час этой ночи Кобрук пересчитывала своё решение заново.

Семён отвёл глаза. Он знал по себе, что с этой арифметикой человек должен справляться сам, чужое утешение тут только солит рану.

— Теперь о главном, — Шаповалов грузно поднялся и вышел к доске, на которой ещё с вечера остался план этажа с красной штриховкой контура. — Скажу то, что тут все думают и молчат. Меня эта вспышка не устраивает. Менингококк так себя не ведёт. Полная больница народу, общие коридоры, столовая, процедурные, а заболели две женщины в одной палате, с разницей в два часа, и больше по всей больнице ни одного температурящего. Ни среди персонала, ни в соседних палатах. Вспышка из воздуха, очаг размером с одну комнату. Так не бывает, и я это знаю не хуже Саши с её формулой.

Он обвёл кабинет тяжёлым взглядом.

— И тем не менее. Бьём по худшему сценарию. Худший сценарий, это менингококцемия, и пока лаборатория не скажет иного, мы работаем против неё, по всем правилам. Сомнения я складываю вот сюда, — он ткнул пальцем себе в лоб, — и достану, когда придут посевы. Все услышали? Работаем против худшего.