– Аба?

На ковре за ним сидел король. У него были круги под глазами и непокрытая голова. С первого взгляда его можно было принять сейчас за простолюдина – усталого старика в простой хлопчатой дишдаше, который захотел отдохнуть. Даже его борода была посеребрена сильнее, чем всего несколько дней назад.

– М-мир твоему дому, – выдавил из себя Али. – Прости. Я не знал…

– Я не хотел отвлекать тебя.

Гасан похлопал по ковру рядом с собой, и Али снова опустился на пол. Его отец разглядывал киблу – небольшую нишу, прорезанную в углу комнаты, указывающую направление, в котором склонял голову в молитве Али и все верующие джинны.

Взгляд Гасана потускнел. Он потер бороду.

– Я не слишком-то религиозен, – сказал он наконец. – Никогда не был. Сказать по правде, наша религия всегда казалась мне политическим ходом со стороны предков. Нет лучшего способа объединить племена и не допустить революционных веяний, чем перенять новую человеческую религию с нашей родины, – Гасан помолчал. – Я, конечно, знаю, что в твоих глазах это чистое богохульство, но ты просто задумайся… разве, по сути, не это положило конец поклонению перед Нахидами? И придало нашей династии флер божественного одобрения? Это умный ход. Во всяком случае, так я всегда думал.

Гасан по-прежнему не сводил взгляда с киблы, но мыслями витал где-то далеко.

– А потом я увидел, как пламя охватывает корабль, на борту которого были мои дети, оказавшиеся в руках безумца, которого я принял в городе. Я прислушивался к крикам в страхе, что услышу знакомые голоса, что кто-то будет звать меня… – Голос короля надорвался. – Я не покривлю душой, если скажу, что прижался лбом к молельному ковру быстрее самого набожного шейха.

Али ничего не ответил. Через открытую террасу доносились трели птиц, щебечущих на солнышке. В щели ставен проникал яркий свет, отбрасывая на узорный ковер причудливые тени. Он уставился в пол, чувствуя, как над бровями выступают капли пота. Он уже начинал привыкать к этому ощущению.

– Я не рассказывал, почему назвал тебя Ализейдом? – Али отрицательно покачал головой, и его отец продолжил: – Ты родился вскоре после убийства Манижи и Рустама. Это было темное время для нашего народа – пожалуй, худшее со времен войны. Дэвабад кишел беженцами, стекавшимися в город из провинций в бегстве от ифритов. Среди Дэвов назревало сепаратистское движение, Сахрейн уже бунтовали в открытую. Многие верили, что живут на закате нашей цивилизации.

Все говорили, какое это чудо, что твоя мать снова забеременела после рождения Зейнаб. Чистокровные женщины рожают один раз, и то, если повезет, но чтобы двое? И с такой минимальной разницей в возрасте? – Гасан покачал головой, и на его лице промелькнула бледная улыбка. – Все говорили, это был подарок от Всевышнего, знак Его благосклонности к моему царствованию, – улыбка сошла с его лица. – Но ты оказался мальчиком. Младшим сыном от влиятельной матери из богатейшего племени. Когда я вошел к Хацет, она взмолилась, чтобы я не убивал тебя. – Он покачал головой. – То, что она могла подумать такое, когда я пересчитывал пальчики у тебя на руках и ногах и нашептывал молитвы тебе на ушко… тогда я понял, что мы были совершенно чужими друг другу.