Гаспар не просто удивился – он был близок к панике. Отшатнувшись, он пролепетал:

– Вы считаете, что без этого никак?..

– Лучше помалкивайте, Кутанс, – порекомендовала она ему интимным шепотом и запустила руку в оскалившееся острыми кусками стекла окно, чтобы открыть дверь.

Сориентироваться в первом по счету классе им помог ее импровизированный фонарик. Вопреки прогрессивной репутации этой школы класс CM1-CM2 в стиле «черных гусар» оказался вполне традиционным: грубые деревянные парты, рельефная карта Франции, оформление на тему «наши предки галлы».

Дверь в глубине класса вела в коридор, откуда можно было попасть в классы других секций: CE1-CE2, CP. Дальний класс, самый просторный, был отведен под детский сад. Это сюда, по всей вероятности, водили малыша Джулиана.

Лучик света, пронзив темноту, упал на выключатель. Маделин решительно щелкнула им, пренебрегая осторожностью.

– Непростительная опрометчивость! – пробубнил Гаспар с порога.

Маделин указала пальцем на три картины на стене.

На первый взгляд это были стандартные детские художества: человечки в стиле «палка-палка-огуречик», плоские за́мки, непропорциональные принцы с принцессами в кричащих интерьерах – казалось, все это намалевано так густо, что никогда не высохнет. Зато Маделин сразу узнала американские рамки из древесины ореха, о которых слышала от Файоля.

Они с Гаспаром переглянулись, поняв, что нашли то, за чем сюда проникли. Маделин сразу подумала о приеме «пентименто» – закрашивании фрагментов, увидеть которые можно было бы только в инфракрасном свете. Где-то она читала, что многие картины Ван Гога скрывают под слоем пигмента другие произведения, написанные им раньше. Гаспару пришло в голову «Сотворение мира» – знаменитое полотно Курбе [43] , которое художник, не желавший шокировать обывателей, на многие десятилетия спрятал под деревянную панель с банальным зимним пейзажем.

В железном ящике под столом воспитательницы нашелся нож. Гаспар с замиранием сердца подцепил им край одной из картин и увидел под ней толстый слой целлофана – чехол, защищавший другое, настоящее полотно.

Маделин добилась того же, осторожно орудуя ножницами.

Минут за десять они «расчехлили» спрятанные картины, потом отошли на несколько шагов, присели на скошенную крышку парты и восторженно уставились на открывшееся их взору чудо.

Три последние картины Шона Лоренца были еще прекраснее, еще удивительнее, еще сильнее сбивали с толку, чем все, что Маделин и Гаспар могли вообразить.

И не беда, что класс освещала единственная желтая лампочка: казалось, картины сами источают свет.