Я внутренне поморщился. Женщина… В такой операции. Это же немыслимо. Что она сможет сделать? Только создать лишние проблемы.
Герцог, заметив мой взгляд, слегка усмехнулся. Он, кажется, читал мои мысли.
— Луис, — начал он ровным голосом, будто лекцию студентам читал, — это Соня. Будь уверен — она наш лучший специалист. На ее счету десятки ликвидированных врагов Израиля.
Соня кивнула, её взгляд на мгновение задержался на моём лице, словно она пыталась оценить меня, взвесить мои возможности и недостатки. А я не мог скрыть своего разочарования. Хотя ее движения выдавали готовность в любую секунду реагировать — по крайней мере, увидеть у соперника намерение действовать бокс меня научил.
— Соня — одна из лучших оперативников, — продолжил рекламировать Герцог, его голос звучал гордо.
Я всё ещё не мог поверить своим ушам.
Пиньейро положил руку мне на плечо.
— Луис, — тихо, но серьёзно произнёс он. — Ты не прав. Соня действительно лучшая. Нам просто невероятно повезло, что она согласилась ехать в Аргентину. Соня не только знает эту страну, как свои пять пальцев, но и говорит на нескольких языках, обладает феноменальной памятью, и, что немаловажно, её навыки владения оружием не уступают любому мужчине.
«Вот тебе и команда, Луис, — подумал я, бросая ещё один взгляд на Соню. — Бывший тюремщик и женщина-солдат. Так победим».
Где-то в душе еще бурлил протест против включения Сони в группу. Почему-то вспомнилась песня про разбойника Разина, которого соратники укоряли словами «Нас на бабу променял», заставив невольно усмехнуться. То-то господин Герцог удивился бы, спой я это, причем безо всякого акцента. Весь мой предыдущий опыт восставал наперекор участию Сони.
Но разум глушил возражение рекомендациями, которые я только что услышал: «лучший специалист», «десятки ликвидированных врагов», «феноменальная память», «знание Аргентины», «навыки владения оружием». Понятно, что израильтяне действуют не в открытую, но тогда тем более абы кого не послали бы. Им голова Менгеле нужна, даже если добудут ее с нарушением законов другой страны.
Пиньейро молчал, показывая пример олимпийского спокойствия, а Герцог, напротив, казался почти удовлетворённым моей реакцией. Если бы не опыт дипломатической работы — точно улыбался бы. Словно он намеренно подстроил эту сцену, чтобы увидеть, насколько глубоко укоренились во мне предубеждения. Я попытался улыбнуться, но уголки губ, разбитые в недавнем финальном бою, отозвались болью. Пришлось изобразить лишь лёгкую гримасу. Соня продолжала смотреть на меня без единой эмоции, словно она прекрасно понимала все мои мысли. Видимо, такое недоверие оперативница встречала не первый раз.