По узким тропам, вившимся вдоль круч, сбегали тонкие ручьи, рождённые тающими ледниками. Их кристальные воды звенели, падая с уступов, разбиваясь о камни в искрящуюся пыль, что сверкала, как осколки звёзд. Ветер, ледяной и резкий, завывал в ущельях, то яростно, то тихо, словно шепча о былых трагедиях. Он трепал корни узловатых деревьев — низкорослых сосен и елей, что цеплялись за голые скалы с упрямством, граничащим с одержимостью. Их искривлённые ветви, точно иссохшие пальцы, тянулись к небу, а корни, подобно жилам, впивались в трещины камня, удерживая жизнь там, где её быть не должно.

В этих горах были места, тронутые скверной, где сама природа казалась искажённой. Там воздух густел, пропитываясь едким запахом гнили, а земля под ногами становилась мягкой, почти живой, хрустя от костей и черепов, что крошились под сапогами путников. Скалы в таких местах были исцарапаны глубокими бороздами — следами когтей, оставленных существами, чья природа оставалась загадкой. Здесь среди камней валялись обломки ржавого оружия, следы старых битв: иззубренные клинки, расколотые щиты, ветхие древки копий.

Жизнь здесь была редкой, но опасной. Высоко на кручах, где ветер выл, как раненый зверь, гнездились грифоны — их чёрные силуэты мелькали среди пиков, а резкий клёкот разносился над пропастями. На перевалах, где тропы сужались до предела, можно было наткнуться на камнерога: его громоздкая туша, покрытая каменной чешуёй, сливалась со скалами, и лишь жёлтые глаза, да вкрапления драгоценных камней в шкуре горели, выдавая зверя. Иногда из-под камней доносилось шипение змей, чей яд мог свалить даже быка и чьи чешуйчатые узоры повторяли трещины в граните.

И всё же, несмотря на угрозы, горы завораживали. На рассвете, когда первые лучи окрашивали снег в розовые и золотистые тона, а туман стелился по ущельям, словно призрачная река, пейзаж казался сотканным из снов. Водопады, низвергающиеся с высоты, сверкали, как расплавленное серебро, а редкие цветы — пурпурные, синие, белые — цеплялись за трещины в скалах, добавляя яркие штрихи к суровой палитре.

Горы были прекрасны и беспощадны, их величавое молчание манило.

После посещения трупоедов, я решил сделать небольшой крюк по горам, надеясь выследить какую-нибудь мелкую банду зеленокожих или монстра, да и уничтожить их, чтобы была ещё дополнительная польза от выхода.

К встречам я, в общем и целом, был готов.

Снаряжение моё, пожалуй, было лучшим, за последнее время, из того что носил. Бронзовая кираса, что мы выкопали в древнем кургане, обнимала грудь, точно вторая кожа. Металл, покрытый патиной веков, отливал тусклым блеском, будто впитал в себя дыхание тех, кто спит в могилах. На металле можно было различить едва заметные узоры, то ли письмена давно мёртвых владык, то ли следы когтей и клинков, что пытались пробить её в былых сражениях. Наплечники — выкованные из той же бронзы, украшеннные блестящими бронзовыми заклёпками. Пояс — из толстой шкуры горного вепря, усеян стальными бляхами. Наголенники и поножи — стальные, покрытые насечками и слегка помятые. Шипастые перчатки теоретически позволяли хватать лезвия, не боясь порезов, но этого еще не проверял.