Вытащив из-под груды мешков ключ на ржавой цепи, он махнул мне:
— За мной. Только не шуми. Крысы тут злые, прошлой зимой прорабу палец отгрызли.
И снова непонятно: шутит он или серьёзно.
В углу бытовки он отодвинул фанерную панель, за которой оказался тайник. Показались аккуратные полки, на которых виднелись краска в вёдрах с замазанными этикетками, рулоны линолеума, перетянутые проволокой, даже пачка бельгийских обоев с цветочками.
— Вот, — он ткнул заскорузлым ногтем в рулон, — узор «под паркет». Чешский. По документам брак, а на деле — царапина с тыльной стороны.
Вынос Гришка организовал со знанием дела. Завернул рулон в брезент от дождя и сунул мне в руки. После, кряхтя, как столетний старик, провёл меня через дыру в заборе.
— Скажи Боксёру, что мы в расчёте, — бросил он мне вдогонку.
— Спасибо, Гриша, — ответил я ему. — Передам. Бывай.
Махнув мне на прощанье, старик развернулся и зашаркал обратно к будке, нарочито громко причитая: «Ох, спина, совсем замучила, окаянная…». Но в свете фонаря я заметил, как он ловко перепрыгнул лужу, даже не сбавляя шага.
«У каждого свои причуды», — подумал я и зашагал к дому.
Следующее утро началось с сюрприза. После пробежки я сидел на кухне, завтракал и читал газету под шипение сковороды, на которой дожаривалась последняя партия драников. Я протянул было вилку к аппетитному кусочку на своей тарелке, когда на кухню влетела мать с таким видом, будто она решила брать её штурмом.
— Серёженька, представляешь! — Радостно прокричала она, размахивая синим кухонным полотенцем, словно флажком на первомайской демонстрации. — Папа наш нам новую мебель достал! Румынскую! Диван-кровать «Дружба» и стенку с зеркалом! С ума сойти можно!
Вилка моя замерла на полпути к тарелке. В памяти всплыли образы из прошлой жизни. Такая мебель считалась очень престижной, и достать её было ой, как непросто. Как отцу — обычному советскому человеку, по словам матери — удалось провернуть подобное?
— Ничего себе, вот это новость, — произнёс я ровным тоном, нарочито медленно откусывая драник. Горячий картофель обжёг нёбо, но я даже бровью не повёл. — Как папе это удалось?
— Шурин его знакомого в «Союзвнешторге» бумаги подписывал! — Мать схватила со стола тряпку и принялась нервно вытирать уже чистый подоконник. Её глаза блестели, как у пионерки на ёлке в Кремле. — Говорит, вагон с браком пришёл — царапина на задней панели. Ну а брак ведь списывают!
Мысленно я усмехнулся. Этим словом всё объяснить можно. Вчера я так линолеум «купил».
— На днях поедем забирать, — продолжала мать, наконец присев на табурет. Её пальцы дрожали, завязывая и развязывая узелки на фартуке. — Ты только представь — настоящая румынская стенка! С бронзовыми ручками и матовыми узорчатыми вставками!