— С чем, Павел Алексеевич?
— С твоим досрочным окончанием аэроклуба, — он вскрыл конверт ножом для бумаг. — Рекомендация в Качинское училище. Лётчики-истребители нужны стране.
В окно ударил луч закатного солнца, подсветив строчку в письме: «…проявил качества, достойные воспитанника…»
— Спасибо за доверие, — сказал я, беря в руки письмо.
Штаб-квартира КГБ.
Москва. Лубянка.
Дверь допросной захлопнулась с глухим стуком, отсекая сдавленные стоны допрашиваемого. Александр Арнольдович замер на секунду, доставая папиросы. Он закурил, щурясь от едкого дыма, и двинулся по коридору, где жёлтые пятна света от голых ламп дрожали на стенах, выкрашенных масляной краской в цвет больничной зелени. Под ногами хрустел линолеум, местами протёртый до бетона. Из-за дверей с табличками доносились сдержанные голоса, лязг телефонов и запах табака. Но мысли капитана были далеки от казённой суеты.
Лицо его было каменным, лишь брови, сдвинутые к переносице, выдавали внутреннюю бурю. Мысли метались, как голуби в запертом сарае. Он ошибся. Дважды. И это не укладывалось в голове. Александр Арнольдович, чьи донесения ложились на стол аж на самый верх, прозевал нечто важное.
Первая ошибка — Громов Сергей Васильевич, курсант аэроклуба имени Чкалова, куратором которого он, капитан госбезопасности, был назначен два года назад. Наблюдать, докладывать, пресекать. Такова была его работа. Аэроклубы — кузницы будущих лётчиков и находились они под особым контролем КГБ. Молодёжь рвалась в небо, но партия знала — романтики часто путают горизонты.
Громов с первых дней привлёк его внимание стальной выдержкой. На вступительных экзаменах по физподготовке курсанты, как щенки, толклись у снарядов, пряча дрожь в голосе под грубоватыми шутками. Громов же стоял в стороне, спокойный, будто наблюдал за муравейником. Даже когда ещё один курсант по фамилии Семёнов, полез на него с претензиями из-за девчонки, Громов не вспылил. Отбрил коротко, точно, без суеты. А ведь это молодые и горячие парни.
Александр Арнольдович, подводя итоги первого вступительного экзамена, беседовал со всеми абитуриентами лично, и все они выдавали привычную реакцию: страх, заискивание, волнение. Это были понятные эмоции. Но Громов отличился и здесь. Стоял напротив, руки в карманах, поза расслабленная, взгляд — чуть поверх плеча капитана, будто видел сквозь него. Так смотрят ветераны, прошедшие огонь. Не по-юношески.
Это смутило Александра Арнольдовича, который имел врождённую подозрительность, и он начал внимательно следить за дерзким и амбициозным курсантом. «Наверх» он не докладывал, ход делу не давал — причин для этого не было. Просто начал копить факты, как копил их всегда: аккуратно и методично. Слишком многое он знал и умел для вчерашнего школьника. Слишком хладнокровно он себя вёл в беседах с ним.