— Ну ты даешь, Максим! — хлопал его по плечу седой майор. — На фуражку? Серьёно⁈
— Чистейшая работа! — восхищенно качал головой капитан помоложе.
— Вот это посадочка! Точно в десятку! — неслось со всех сторон.
Максимыч сиял, пожимал протянутые руки, отшучивался. Он был в своей стихии — герой момента, боевой ас, доказавший своё мастерство. Ко мне подошел Зотов и восторженно затараторил:
— Серёга! Видал⁈ Ну, конечно же ты видел всё. О чём я спрашиваю? — Он взъерошил волосы и продолжил: — На фуражку! На фуражку он сел! Это же… это же… — он не нашел слов, только потряс головой.
Я кивнул, улыбаясь. Да, видел. И оценил.
Через толпу к нам пробился Павел Иванович. Его лицо тоже светилось улыбкой, хотя в глазах читалось лёгкое сожаление проигравшего. Но главным было искреннее восхищение. Он подошел к Максимычу и крепко, по-мужски, пожал ему руку. Потом хлопнул ладонью по плечу.
— Уделал, Максим! — сказал подполковник. — Чисто уделал, чертяка! Признаю поражение. Так точно посадить — это высший пилотаж инструктора.
Победитель спора обернулся ко мне, всё еще сияя широкой улыбкой:
— Ну что, Громов? Как тебе твой первый полёт на «реактиве»? Не разочаровал?
Я посмотрел на него, потом на серебристый силуэт МиГ-15, на котором мы только что летали. Потом снова на капитана.
— Товарищ капитан, — проговорил я. — Это было… настоящее небо. Спасибо.
В его глазах мелькнуло что-то — понимание? удивление? — и он снова хлопнул меня по плечу, чуть по-свойски.
— Молодец. Видно, что небо — твоё. Теперь иди, передохни. А я пойду свою фуражку отвоевывать у этого свинцового монстра! — Он развернулся и зашагал обратно к полосе, к центру «блина», где его головной убор всё ещё мирно лежал на бетоне, как немой свидетель феноменальной посадки, но через несколько шагов он обернулся и окликнул меня: — Кстати, Громов! Ты сегодня хорошо справился. Звягинцев докладывал. Думаю, скоро начнёшь летать на «спарке» регулярнее. Может, и со мной ещё полетаешь.
Сказав это, он развернулся и быстро зашагал к метке. Я же стоял и смотрел ему вслед. В ушах ещё стоял гул турбины, в мышцах чувствовалась лёгкая дрожь от перегрузок, а в душе пела та самая, забытая песня свободы и власти над стихией, а в голове звучали слова капитана о том, что летать на мигах я стану чаще. Если это не намёк на то, что я попал в число избранных, которыми будет заниматься инструктор такой величины лично, тогда я испанский король!
Слова Максимыча о будущих полётах ещё звучали в моей голове, смешиваясь с затихающим гулом самолётов где-то в подсознании, когда я развернулся, намереваясь последовать его совету и найти тихий уголок, чтобы передохнуть и переварить всё произошедшее. Эйфория от полёта и мастерской посадки капитана ещё теплилась внутри, а тело уже начинало чувствовать усталость от перегрузок и напряжения.