Я вскинул руку к виску, автоматически вытянувшись:

— Так точно, товарищ подполковник! К полёту подготовлюсь!

— Свободны, — коротко кивнул подполковник, его дело было сделано. Он повернулся к Максимычу, что-то тихо сказал, и они вместе направились к КП, увлекая за собой часть толпы инструкторов.

Толпа начала быстро редеть. Техники бросились к самолётам для послеполётного обслуживания. Курсанты потянулись к грузовикам, оживлённо обсуждая только что случившееся. Я видел, как Зотов, всё ещё красный от возмущения, что-то горячо доказывал группе однокурсников, кивая в сторону удаляющегося лейтенанта. Тот же быстро ретировался, стараясь не попадаться никому на глаза.

Я глубоко вздохнул, осознавая, что меня только что втянули в очередной водоворот событий, значение которых я пока не до конца понимал, и из которого теперь нужно выплыть с честью. И тут, переводя взгляд, я снова увидел Наташу.

Она стояла метрах в двадцати. Не ушла. Руки скрещены на груди, как бы защищаясь, нижняя губа слегка прикушена, что делало её лицо удивительно детским и уязвимым. Она смотрела прямо на меня. И в её глазах не было ни любопытства, как у других, ни злорадства. Там было что-то сложное: тревога, растерянность, и… вина? Да, именно вина. Будто она чувствовала себя причастной к этой неприятной сцене.

Наши глаза встретились. Она не отвела взгляда сразу, выдержала его пару секунд. В её глазах мелькнуло что-то — извинение? Предупреждение? Потом она резко, почти порывисто, опустила глаза, развернулась и быстрыми шагами направилась к зданию медпункта, скрывшись за дверью.

«Ну что ж, — подумал я, глядя на серебристый силуэт самолёта, у которой возились техники. — Хотел неба? Хотел быть своим среди этих орлов? Так получи. Теперь ты у всех на виду, Сергей Громов. Теперь ты должен не просто летать. Ты должен летать лучше всех».

Плечи сами собой расправились. Усталость куда-то отступила, сменившись холодной решимостью. Два дня. У меня было два дня, чтобы подготовиться мысленно, вспомнить все нюансы посадки реактивной машины, все ошибки, которые можно допустить.

Я повернулся и твёрдым шагом направился к грузовикам. Пора было возвращаться. День ещё не закончился, и впереди предстояло много работы.

Пока я шёл, я вернулся мыслями к Наташе. Чувство вины в её глазах заставляло задуматься: Что она знает? Почему винит себя? И почему этот чёртов лейтенант, которого я видел впервые, так явно метил именно в меня?

Набережная Волги.

Вечер того же дня.

Тень от Родины-матери уже легла на берег, а Михаил Валерьянович Грачёв всё ещё стоял у парапета волгоградской набережной. Он ждал. Высокий и грузный, он казался высеченным из серого волжского гранита. Проседь в его ещё густых, тёмных, тщательно зачёсанных назад волосах серебрилась в последних лучах заката. Дорогое драповое пальто было расстёгнуто, под ним виднелся тёмный костюм, галстук чуть ослаблен. Его тяжёлый взгляд был устремлён не на величественный монумент, не на проплывающие баржи, а куда-то вдаль, в мутную, холодную стремнину Волги, будто ища в её течении ответа или успокоения. Руки, большие, с короткими мощными пальцами, были глубоко засунуты в карманы пальто. Ветер с реки трепал полы пальто, но Грачёв стоял недвижимо, словно статуя.