Максимыч ухмыльнулся, вспомнив развязку истории.

— Затаился, сижу и вслушиваюсь. Снаружи гул «юнкерсов» всё ближе… Бомбы рвутся где-то на поле. А потом — тишина. Вылез я из кабины, оглядываюсь… А из угла сарая на меня корова смотрит, глаза круглые, испуганные. И мычит возмущённо так и укоризненно, мол: «Ты кто такой и чего припёрся? Самой место мало!» — Капитан рассмеялся. Его поддержали и остальные. — Вот так и пережил налёт. Корова, считай, спасла. Командир потом наградил её мешком сена! Правда, Павел?

Подполковник Павел Иванович усмехнулся, почёсывая щёку:

— Правда. И корова та потом полк молоком снабжала. Ценный боец. — Он помолчал, глядя на окурки в пепельнице. — Раз мы заговорили о животных… А помнишь, Максим, как ты на «яке» под Ленинградом «мессера» на вираже заставил в соперники себе стадо коров выбрать?

— А как же! — оживился Максимыч. — У меня с машиной проблемы — двигатель еле тянет. А фриц — молодой, наглый… Крутит вокруг меня карусель, жмёт. Я вижу, не вытяну на мощности. Мой Як против «мессера» на вертикалях слабоват. И давай его водить не по кругу, а восьмёркой, да пониже, над самым лесом. Он — за мной. Раз, другой… А на третий виток я его вывел прямиком на деревенское стадо, на выпас! Фриц, видно, опешил, рванул ручку на себя — а я уже в засаде сверху, с солнца. Дал короткую очередь — и всё. «Мессер» полетел вниз, крыло сломал. А я рядом сел. Думал, скотину всю напугал, молоко пропадёт. Смотрю, а коровам хоть бы что — стоят, жуют, даже головы не повернули. Зато бабы руками всплеснули, закричали, кто-то креститься…

Истории лились одна за другой. Про то, как ЛаГГ-3, прозванном после войны «лакированным гробом», умудрились посадить на замерзшее озеро без шасси, используя фюзеляж как салазки. Про то, как ночью, без приборов, вели группу по едва видным огонькам паровоза. Про курьезные случаи с молодыми ведомыми, которые в первом бою путали право-лево. Каждая байка была не просто смешным случаем, а уроком выживания, смекалки, летного братства.

Я слушал, не вмешиваясь в разговор, пил горячий, обжигающий губы чай. В этих рассказах, в интонациях, в том, как они смотрели друг на друга, не было и тени фальши. Была лишь суровая правда войны и глубокая, искренняя любовь к небу, к своим машинам, к товарищам. И было кое-что ещё, что заставило меня ещё больше зауважать этих людей. Помимо военных историй, они говорили и о курсантах. Не свысока, не как о досадной обузе, а с теплотой, с надеждой, с пониманием колоссальной ответственности.

— … Вот этот паренек, — кивнул седой майор в сторону лейтенанта Сорокина, который скромно сидел у стены, — первый вылет на «спарке» с ним делал. Трясется, как осиновый лист. Говорю: «Не бойся. Я же с тобой. Ты думай, что ты уже летчик. А я тут так — на всякий случай». И знаешь, пошло! Сейчас он один из лучших инструкторов.