А все потому, что на поле боя высился странный, иллюзорный гигантский дуб, да и священник Монсеррат ранее держал на руках невидимого младенца, предположительно являвшегося Дитятей божества — надев кастеты «Истязание», Люмиан даже боялся представить, какой взор и какую опасность он на себя накличит.
Если «Великая Матерь» углядит это и напрямую заставит Дитя божества ненадолго пересечь барьер между иллюзией и реальностью, чтобы врезать ему, дело обернется катастрофой!
К тому же Люмиан всегда считал, что у последователей Злых Богов вроде Монсеррата непременно имеются явные психологические изъяны и расшатанное ментальное состояние, так что прямое исполнение «Опуса Ненависти» вполне способно подорвать уязвимые места противника — точь-в-точь как ни он сам, ни Господин K наверняка не обрадовались бы, если бы кто-то заиграл «Опус Ненависти» перед ними.
Вот только Люмиан пока не знал наверняка, какая именно уязвимость сработает и к каким изменениям это приведет, так что оставалось лишь действовать по обстановке.
Стоило ему поднести «Опус Ненависти» к губам, как Люмиан внезапно ощутил леденящий холод на затылке.
«Уа!»
Иллюзорный плач младенца вновь отозвался у него в ушах, прямо под боком.
«Хи-хи, хи-хи.»
Плач младенца быстро перешел в смех, будто тот затеял с Люмианом забавную игру.
Люмиан необъяснимо оцепенел, на мгновение потеряв способность двигаться.
Леденящая морозная аура просочилась в его тело, медленно расползаясь к животу.
Люмиана одолевал все больший хлад, жизненная сила утекала наружу и вместе с леденящей аурой стекалась к определенному месту внутри тела.
Младенец у него над ухом то жалобно заходил в плаче, то радостно хохотал.
Не колеблясь, Люмиан погрузил сознание в правую руку и слегка активировал остаточное клеймо «Кровавого Императора» Алисты Тюдора.
Аура жестокого, безумного ужаса мгновенно хлынула из тела Люмиана, отчего он, даже не задействовав силу «Накопления», словно бы изрядно увеличился в размерах, а жажда крови ощущалась почти материально.
Плач и смех невидимого младенца снова исчезли, леденящая стужа, просочившаяся в тело Люмиана, растаяла под напором бурлящего жжения, а вся темная пустошь зашаталась, и в нее проник один лучик слабого света за другим.
Люмиан прекратил сдерживаемую им самим активацию и заиграл на черной костяной флейте с алыми отверстиями.
Мелодия с явным праздничным мотивом разнеслась вокруг, и священник Монсеррат, сражавшийся с «Доспехом Гордыни», мгновенно замер.
Выражение его лица тут же исказилось, являя некую неописуемую муку.
Увидев, как серебристо-белый доспех обрушивает на него заматеревшую из света палицу, священник Монсеррат инстинктивно протянул руку и указал тому под ноги.