Его голос не дрогнул. Железный человек. Или уже не человек вовсе, а функция. Командир.
— Боевая тревога. Расчету «Посейдонов» занять посты.
«Посейдон». Официально, Океанская многоцелевая система «Посейдон», или «Изделие № 1». Мы называем их по-своему. Четыре автономных беспилотных подводных аппарата, каждый с термоядерным зарядом мегатонного класса. Размещены в специальных шахтах по бортам корпуса, за модифицированным носовым отсеком. Это не просто оружие. Это система гарантированного возмездия. Оружие Судного дня.
И сегодня, к сожалению, этот день наступил.
16:10. Глубина 400 метров. Скорость 15 узлов.
Мы идём на восток. В сторону американского побережья. Атмосфера в центральном посту изменилась. Паника ушла, сменившись густой, вязкой, как мазут, решимостью. Яростью. Люди работают молча, сосредоточенно. Каждый знает свою работу.
Главный корабельный старшина Громов, которого за медлительность и основательность прозвали «Молнией», уже колдует у своего пульта. Его задача, подготовить к выходу первый «Посейдон». Он спокоен, как Будда. Нажимает кнопки, проверяет индикаторы, докладывает вполголоса.
— Давление в шахте в норме. Гидравлика проверена. Энергоподача на предстартовый контур… есть.
Я представляю, как гудит миниатюрный реактор внутри двадцатичетырёхметровой торпеды за бортом. Маленькое рукотворное солнце, ждущее своего часа.
— Штурман, расчётное время выхода на позицию пуска? — спрашивает Волков.
Я смотрю на карты, на проложенный курс. Мы должны подойти к краю континентального шельфа на расстояние около пятисот километров. Достаточно близко для гарантированного эффекта и достаточно далеко, чтобы не попасть под ударную волну от собственного оружия.
— Два часа сорок минут, товарищ капитан первого ранга.
Два часа сорок минут. И мы спустим с цепи ещё раз апокалипсис.
— Они же уже мертвы, — вдруг говорит Миронов.
Он сидит, вцепившись в наушники, хотя эфир давно мёртв. Только белый шум. Шум сгоревшей цивилизации.
— Зачем? Кому мы мстим? Трупам?
— Мы выполняем приказ, лейтенант, — холодно отрезает Волков, не поворачиваясь. — Приказ, который был отдан на случай, если Родины больше нет. Это наш долг. Единственное, что осталось.
Никитин подходит к Миронову, кладёт руку ему на плечо.
— Артем, пойми. Это не месть. Это гарантия. Чтобы никто и никогда больше не подумал, что можно безнаказанно сжечь нашу землю. Мы, последнее слово.
Последнее слово в споре, который уже некому слушать.
— Да пошло оно всё, — хрипит Седых из своего угла. — Хоть бы реактор не подвёл. Домой бы дойти.
Домой. Куда? В радиоактивную пустыню на месте Новороссийска? В выжженную гавань Североморска? Наш дом теперь — эта стальная труба. Наш мир, сто восемьдесят четыре метра в длину. И он тоже скоро может кончиться.