— Только не плачьте, — сказал Гордеев. — Я вас порекомендую лучшим психиатрам… И с оплатой за лечение мы разберемся.

— Нежинский? — с горечью спросила Оля. — Трауп?

Гордеев кивнул.

— Неужели вы думаете, что мы не были у них у всех?

— Но…

— Бесполезно, — сказала Оля. — Его поместят в закрытое помещение и обколют до состояния овоща. Нет уж, я не стану своими руками убивать сына.

Гордеев поник.

— Врачи — не боги, — ответил он как-то туманно.

Чавканье, хлюпанье и порыкивание из кухни сбавилось на полтона. Кажется, Артур «заморил червячка».

— Когда это началось? — спросил Гордеев.

Он не слышал предысторию. Обходил с дежурной воспитательницей комнаты, пока сторож рассказывал мне об Артуре.

— В детском доме, — вырвалось у меня.

— Секунду! — Оля прислушалась к внезапно наступившей тишине.

Она встала, взяла наброшенный на спинку дивана плюшевый плед и вышла.

— Странная история, — сказал Гордеев тихо. — Нужно спросить у Нежинского об этом случае. Мы с Ильей Семеновичем приятельствуем. Если парень стоит у них на учете…

Оля вернулась уже без пледа, но с небольшим разносом, на котором теснились уютный старенький заварник, пузатая сахарница и пара чашек.

— Уснул, — сказала она. — Извините, к чаю ничего…

— Ну, вы же не ждали гостей, — я полез в карман и вытряхнул на поднос остатки сушек. — Мы, честно говоря, тоже не собирались чаевничать…

Оля разлила чай по чашкам, терпкий лимонный запах бергамота наполнил небольшую гостиную, вытесняя пережитую ночь и неприятный образ Артура, пожирающего сырое мясо. Стало как-то… Реальнее что ли. Привычнее.

Гордеев от чая отказался, а я, хоть и напился накануне в сторожке, почему-то взял чашку. Решил, Оля может подумать, брезгую после «кровожадной» сцены на кухне. Мама всегда с непонятным сожалением говорила, что у меня тонкая душевная организация. Она считала, это вредит моей жизни. Собственно, как показало время, мама была права.

Рот наполнился немного вяжущим бергамотом, и это неожиданно оказалось хорошо. Оля села напротив нас в небольшое кресло-качалку (я его сначала не заметил), которое тут же принялось привычно и тихонько поскрипывать. Видимо Макарову успокаивало это равномерное покачивание, потому что даже вдруг синева сошла с ее лица, осталась только прозрачная бледность. И голос приобрел тянучесть и плавность, из него ушла тревога. А, впрочем, может, Макарова успокоилась, потому что Артур заснул.

— Вы спрашивали, когда это началось, — она прикрыла глаза. — Точно не знаю. Но муж… Бывший. Он с самого рождения подозревал Артура. Ненавидел. Говорил, что он — не его ребенок.