Путь до «Пятерочки» занял в два раза больше времени, чем обычно. «Форд» ехал, но умирал. Cистема охлаждения держалась на честном слове и сантехническом скотче. Стрелка температуры билась в конвульсиях у красной зоны.

Чтобы не закипеть окончательно, Жека включил печку на полную мощность. Горячий воздух из дефлекторов бил прямо в лицо.

— Я сейчас расплавлюсь! — ныла Лилит, распластавшись на пассажирском сиденье. Она открыла окно, но это не помогало — на улице было душно перед грозой. — Мы в аду. Это персональный ад для демонов. Ехать в ржавой консервной банке с печкой в +25!

— Терпи, — Жека сцепил зубы, выкручивая руль левой рукой. Правая лежала на колене, бесполезная и ноющая. — Переключи передачу. Быстро.

— Я не умею!

— Просто толкай рычаг вперед!

Машина дернулась, коробка хрустнула, но третья передача воткнулась.

— Ты мне должен маникюр, — прошипела Лилит. — И мороженое. Ведро мороженого.

Жека промолчал. Он молился Богу Машин, чтобы они доехали до люка раньше, чем из-под капота снова повалит пар.

Люк за супермаркетом был прикрыт куском фанеры и присыпан мусором — классическая маскировка троллей.

Жека заглушил мотор. В наступившей тишине было слышно, как бурлит антифриз в расширительном бачке.

— Приехали. Сумку бери.

— Я⁈ — возмутилась Лилит. — Я хрупкая девушка!

— А я однорукий механик. Бери сумку, рогатая. Там медью заплатят, сама же потащишь.

Он вышел, морщась от боли, и подошел к люку. Сдвинуть чугунную крышку одной левой было нереально. Он поддел её монтировкой, уперся плечом и, кряхтя, сдвинул в сторону.

Из черного зева пахнуло не теплом, как ожидал Жека, а промозглой сыростью и запахом мокрой псины.

— Фу, — оценила аромат Лилит, заглядывая внутрь. — Пахнет как в раздевалке орков после кроссфита. И почему оттуда тянет холодом? На улице же пекло.

— Потому что это три метра под землей, гений, — буркнул Жека, включая динамо-фонарь. — Там всегда плюс восемь, если трубы не жарят. А трубы, судя по всему, уже не жарят. Лезь давай. Кеды потом помоешь.

Они спустились по ржавым скобам. Контраст был резким. Сразу после душного, липкого воздуха поверхности их охватил озноб. Здесь, в бетонном чреве города, лето не наступало никогда. Стены были мокрыми от конденсата.

Внизу их уже ждали. Грымза был похож на оживший пень, поросший мхом. Ростом он был метра полтора, но в ширину — почти столько же. На нем была жилетка, сшитая из оранжевых роб дорожных рабочих, а на носу (огромном и бородавчатом) красовались сварочные очки.

— Мастер! — Грымза стучал зубами, что в тишине коллектора звучало как перестук бильярдных шаров. — Замерзаем! Плесень скукожилась! Детишки в спячку впадают!